Перевод Н. Минского.

I.

Жизнь наша двойственна. Есть мир особый сна,
На рубеже двух тайн, что мы неверно
Зовём существованием и смертью.
Есть мир, принадлежащий сну, есть царство
Безбрежное действительности дикой;
И сновиденья, в нем рождаясь, дышут,
Скорбят, льют слезы, радости не чужды.
Они над нашей мыслью тяготеют
И наяву; они-ж по пробужденьи
Дневных забот нам облегчают тяжесть.
Они двоят все наше существо,
То близки нам и нашему мгновенью,
То на герольдов вечности похожи.
Они скользят, как духи дней былых,
Вещают, как Сибиллы, о грядущем.
Им власть дана блаженства и мучений.
Они, своей лишь прихоти послушны,
Нас делают иными, чем мы были,
То потрясая образом мелькнувшим,
То тенью нас исчезнувшей пугая.
Ужели и они лишь только тени?
Не все-ль былое тень? Так кто-ж они?
Не дети-ли мечты? Мечта лишь в силах
Сама собой действительность творить
И населять планеты существами
Прекраснее когда-либо рожденных,
И жизнь вдыхать в безплотные черты,
Отныне долговечней всякой плоти. —
Хочу поведать об одном виденьи,
Что созерцал, быть может, в кратком сне,
Но грёзы сна способны к долгой жизни,
В единый час вмещая много лет.

II.

Я видел на холме стоявших рядом
Два существа во цвете юных дней.
То был зелёный холм в уступах мягких,
Похожий на отрог последний гребня,
Хотя не омывался y подножья
Морской волной. Кругом сверкала жизнь
Леса и нивы с хлебом волновались,
Кой-где средь них дома людей виднелись
И дым, виясь, вставал от сельских крыш.
Был холм увенчан круглой диадемой
Деревьев, так взрощенных не игрой
Природы, a рукою человека.
Те двое — дева с юношей — глядели,
Она — на мир, простертый перед нею,
Цветущий, как она сама, a он —
Лишь на неё. И оба были юны,
Она — к тому-ж прекрасна. Оба юны,
Но в юности различны меж собой.
Как нежная луна на крае неба,
Сияла дева на заре созревшей
В ней женственности. Юноша годами
Моложе был, но страсть переросла
В нем возраст, и глазам его казалось
На всей земле одно лицо желанным, —
Лицо, теперь сиявшее пред ним.
Её черты он созерцал так долго,
Что больше не был в силах их забыть.
Лишь ей одною жил он и дышал
И словно говорил её устами.
Немея перед ней, он трепетал
При каждом слове, ей произносимом.
Её глазами он глядел на мир,
Окрашенный в их цвет. Он перестал
Жить сам в себе. В ней был источник жизни
И океан, куда неслись потоки
Всех чувств его, чтоб слиться там навек.
Её прикосновенье, звук единый, —
И кровь его то приливала к сердцу,
То бурно отливала вновь к лицу, —
Хоть сердце и не ведало причины
Своих страданий. В этих страстных чувствах.
Участия не принимала дева.
Она вздыхала — только не о нем.
Он для неё был братом и не больше,
Хоть это было многим. Славных предков
Последний отпрыск, выросши без братьев,
Она в приязни детской имя брата
Давала лишь ему. Он это имя
Любил и ненавидел. Почему?
На то ответ глубокий дало время,
Когда она другого полюбила.
И вот теперь она другого любит
И, стоя на вершине, смотрит вдаль,
Не мчится-ль конь с возлюбленным, летит-ли
Он так же пламенно, как ждет она?

III.

Мой сон исчез и заменился новым.
Я видел старый замок. У крыльца
Оседланный богато конь стоял.
A юноша, кого я видел раньше,
В старинной ждал часовне одиноко.
Печальный, бледный, он шагал в раздумьи,
Вдруг сел, схватил перо, и начертал
Слова, которых разобрать не мог я,
Поник челом на руки, весь затрясся,
Как-бы в припадке судорог, вскочил
И разорвал дрожащими руками
Исписанный листок, — но слез не пролил.
Он вскоре превозмог свое волненье,
И принял вид спокойный. В этот миг
Владычица души его вошла,
Светла, с улыбкой на устах, хоть знала —
Такое знанье возникает быстро, —
Что любит он её, что сердце в нём
Она своею тенью омрачила.
Она видала, что теперь он страждет,
Но видела не всё. Он встал, ей руку
Пожал пожатьем, легким и холодным.
Одно мгновенье на его лице
Чувств несказанных отразилась повесть
И вмиг исчезла, как возникла вмиг.
Он руку отпустил и не спеша,
С ней будто не прощаясь, удалился.
С улыбкой оба тихо разошлись.
Он вышел из ворот тяжёлых замка,
Сел на коня и в дальний путь поехал,
И больше за порог старинный этот
Не преступил обратно никогда.

IV.

Мой сон исчез и заменился новым.
Тот юноша стал мужем. Он жилищем
Избрал себе пустыни знойных стран,
Где дух свой услаждал лучами солнца.
Живя средь зрелищ странных и суровых,
Он сделался и сам не тем, чем был.
Скитальцем стал он суши и морей.
Как волны, предо мной чередовались
Картины стран различных — и повсюду
Я различал его. И наконец
Я видел: от полуденного зноя
Он отдыхал среди колонн упавших,
Уснул в тени развалин, переживших
Названья тех, кто древле их воздвиг.

Кругом паслись верблюды и стояли
У водоема спутанные кони.
В одеждах развевающихся муж
На страже бодрствовал; меж тем как рядом
Дремали люди племени его.
Лазурь небес над всеми простиралась,
Столь чистых, столь безоблачно-прозрачных,
Что в глубине их видно только Бога.

V.

Мой сон исчез и заменился новым.
Царицу дум его взял в жены некто,
Её любивший менее, чем он.
В своем дому — за много тысяч миль —
В своем дому она живёт родимом,
Окружена цветущею весною
Прекрасных дочерей и сыновей.
Но посмотри! Легла печать страданий
На лик её и тень борьбы сокрытой.
Глаза её опущены тревожно,
Как будто-бы непролитые слёзы
Отяготили вежды их. О чём
Её печаль? Кто ей любим, тот с нею.
A тот, кто сам любил её, далёко,
И не смутит её мечтаний чистых
Надеждой низкой, иль желаньем грешным,
Иль плохо скрытой горестью. О чём-же
Её печаль? Он не был ей любим,
Она его не обольщала лживой
Надеждой на любовь свою. Всему,
Что угнетает дух её, не может
Он быть причастным — бледный призрак детства.

VI.

Мой сон исчез и заменился новым.
Домой вернулся странник. И я видел
Его пред алтарем, с невестой рядом.
Её лицо пленяло красотой,
Но не было лицом, что воссияло
Над юностью его звездой лучистой.
И вот пред алтарём его черты
Вдруг вспыхнули тем странным выраженьем,
И грудь его стеснилась той-же дрожью,
Как некогда в часовне одинокой.
Теперь, как и тогда в тот час прощальный,
Одно мгновенье на его лице
Чувств несказанных повесть отразилась
И вмиг исчезла, как возникла вмиг.
Спокойный он стоял, произнося
Слова обета, слов своих не слыша.
Все вкруг него кружилось и плыло,
И видел он не то, что видеть мог бы,
A старый замок, памятные сени,
Знакомые покои. Те места,
Тот день и час, свет дня, теней узоры,
Все, связанное с этим днем и местом,
И с той, кто стала роком для него, —
Все образы минувшего вернулись
И стали между ним и светом солнца.
К чему? Что нужно им в подобный час?

VII.

Мой сон исчез и заменился новым.
Владычицу души его — увы —
Глубоко изменил недуг душевный.
Её рассудок навсегда покинул
Свою обитель, и её глаза,
Лишившись блеска жизни, созерцали
Предметы не земные, точно стала
Она царицей призрачного царства.
Её мечты казались сочетаньем
Вещей несовместимых. Существа,
Ничьим глазам незримые от века,
Безплотные, с её сдружились взором.
Безумьем называют это люди,
Но мудрость смотрит глубже. Для неё
Безумье — роковой и страшный дар,
Как будто-бы подзорная труба
Для истины. Оно пространства мира
От призрачных видений обнажает,
Являя жизнь в последней наготе,
И кажется действительность тогда
Нам слишком близкой и неодолимой.

VIII.

Исчез мой сон и заменился новым.
Скиталец стал как прежде одинок.
Домашние покинули его
Иль враждовали с ним. В душе носил он
Отчаянья и увяданья знак
И окружен был ненавистью общей
И клеветой. Страданья отравляли
Так долго все, к чему он ни касался,
Что наконец, как древний царь Понтийский,
Он в пищу стал употреблять отравы,
Всю силу потерявшие над ним.
Он жил лишь тем, что смертью угрожает.
Вершины гор ему друзьями были,
С звездами, с вольным гением вселенной
Он вёл беседы. И они учили
Его волшебству чар своих. Широко
Пред ним была раскрыта книга ночи.
Он бездны голосам внимал, вещавшим
О чудесах и тайнах. — Так да будет! —

IX.

Растаял сон и новым не сменился.
Так предо мной, как будто на яву,
В порядке странном развивался жребий
Двух любящих существ, и завершился,
Безумьем одного, страданьями обоих.