От славословий ангельского сброда,
Толпящегося за твоей спиной,
О, Петербург семнадцатого года,
Ты косолапой двинулся стопой!

И что́ тебе прохладный шелест крылий,
Коль выстрелы мигают на углах,
Коль дождь сечет, коль в ночь автомобили
На нетопырьих мечутся крылах.

Нам нужен мир! Простора мало, мало!
И прямо к звездам, в посвист ветровой,
Из копоти, из сумерек каналов
Ты рыжею восходишь головой.

Былые годы тяжко проскрипели,
Как скарбом нагруженные возы,
Засы́пал снег цевницы и свирели,
Но нет по ним в твоих глазах слезы.

Была цыганская любовь, и синий,
В сусальных звездах, детский небосклон.
Все за спиной.
      Теперь — слепящий иней,
Мигающие выстрелы и стон.

Кронштадтских пушек дальние раскаты...

И ты проходишь в сумраке сыром,
Покачивая головой кудлатой
Над черным адвокатским сюртуком.

И над водой у мертвого канала,
Где кошки мрут и пляшут огоньки,
Тебе цыганка пела и гадала
По тонким линиям твоей руки.

И нагадала: будет город снежный,
Любовь сжигающая, как огонь,
Путь и печаль...
      Но линией мятежной
Рассечена широкая ладонь.

Она сулит убийства и тревогу,
Пожар и кровь, и гибельный конец.
Не потому ль на страшную дорогу
Октябрьской ночью ты идешь, певец?

Какие тени в подворотне темной
Вослед тебе глядят — в ночную тьму?
С какою ненавистью неуемной
Они мешают шагу твоему!

О, широта матросского простора!
Там чайки и рыбачьи паруса,
Там корифеем пушечным «Аврора»
Выводит трехлинеек голоса.

Еще дыханье! Выдох! Вспыхнет! Брызнет!
Ночной огонь над мороком морей...
И если смерть — она прекрасней жизни,
Прославленней, чем тысяча смертей.