От крутоседлой конницы татарской
Упрямый дух кумыса и конины
Смолой потек
    По городам и весям —
До скопидомной ключницы-Москвы.

Перепелиные стояли ночи,
И ржавый месяц колосом налитым
Тянулся к травам низким и сырым.

А за рекой стоял собачий лай,
Да резал воздух свист бича тугого,
Да бабий визг,
    Да цокот соловья
Купеческого.
    А на Лобном месте
Бездомные собаки копошились
Над воровскою головой,
       Гудел
Сусальный перезвон.
      Пред византийской
Широкоглазой важностью иконы
Кудлатый инок плакал и вопил.

Пото́м кричал барашком недобитым
Вихрастый Дмитрий,
      И бродил суровый
Широкоплечий Годунов.
       А там
От тополей и лиственниц литовских
Вскрутилась пыль.
     Там рыжие литвины
В косматых шапках и плащах медвежьих
Раскачивались в седлах.
       Там в пыли
Маячили невиданные крылья
Варшавской конницы.
      И грузным шагом
Там коренастая брела пехота.

И трубные тугие голоса
Коней бесили:
    — На Москву, вперед!..
И белобрысый человек глядел
На солнечные головы соборов.

А в черных дебрях,
      В пу́стынях медвежьих,
Корявым плугом ковыряя землю,
Крестьянин ждал ночного бездорожья,
Чтоб,
 Напустив на терема́ бояр
Багрового и злого петуха,
Удариться на Волгу и на Дон,
Пройти на Яик,
    Сгинуть в Забайкальи;
Лишь изредка далекую Москву
Разбойной перекличкой беспокоить.

— Сарынь на кичку! —
      Начинает Дон.
— Сарынь на кичку! —
      Отвечает Волга.
— Сарынь на кичку! —
      Стонет по тайге
И замирает в чаще и чапыге...

Дождь пролетел...
     Крутые облака
Прошли медлительными косяками.
Будяк колючий и дурман белесый
Повырастали из замков ружейных,
Да ловкая зави́ла повилика
Щиты с нерусскими на них словами.

Дождь прошумел.
     И вновь сусальный звон
Повис над деревянного Москвою.
Седобородым духовенством снова
Задымлены широкие соборы.
И вновь венец напяливают туго
Послушнику на отроческий лоб.

А вниз по Волге,
     К синим Жигулям,
К хвалынским волнам —
       Пролетают струги.
Саратов падает, кровоточа,
Самара руки в ужасе ломает,
Смерд начинает наводить правёж,
И вся земля кричит устами смерда:
— Смерть!
   Смерть!
     Убей — и по́ ветру раздуй
Гнездо гадюк и семена крапивы,
Бей кистенем ярыжек и бояр,
Наотмашь бей,
    Наметься без промашки,
Чтоб на костях,
     На крови их взошла
Иная рожь и новая пшеница...

Но деньги свой не потеряли вес,
Но золото еще блестит под солнцем...
И движутся наемные полки,
Нерусские сверкают алебарды,
И пушечный широкогорлый рев
Нерусским басом наполняет степи...

Палач поет не покладая рук,
И свищет ветер по шатрам пустынным.
Давно истлели кости казаков,
Давно стрелецкая погибла воля,
Давно башка от звона и кажденья
Бурлящим квасом переполнена.

И бунтовщицкая встает слободка,
И женщина из темного оконца,
Целуя крест,
    Холодным синим ногтем
На жертву кажет.
     А пила грызет,
Подскакивает молоток,
       И отрок
Стирает пот ладонью заскорузлой
С упрямого младенческого лба.

О, брадобрей!
    Уже от ловких ножниц
Спасаются брюхатые бояре,
И стриженые бо́роды упрямо
Топорщатся щетиною седой.
А ты гвардейским ржавым тесаком
Нарыв вскрываешь, пальцем протирая
Глаза от гноя брызнувшего.
        Ты
У палача усталого берешь
Его топор —
   И го́ловы стрельцов,
Как яблоки, валя́тся.
        И в лицо
Европы изумленной дышишь ты
Горячим и вонючим перегаром.

Пусть крепкой солью и голландской водкой,
И въедливой болезнью ты наказан, —
Все так же величаво и ужасно
Кошачье крутоскулое лицо.

И вот, напялив праздничный камзол,
Ты в домовину лег, скрестивши руки,
Безумный трудолюбец.
      Во дворце ж
Растрепанная рыжая царевна
Играет в прятки с певчим краснощеким
И падает на жаркие подушки,—
И арапчонок в парчевой чалме
Под дребезжанье дудки скоморошьей
Задергивает занавес, смеясь...

Еще висящих крыс не расстрелял
Курносый немчик в парике кудрявом,
Еще игрушечные спят бригады,
И генералы дремлют у дверей, —
А женщина в гвардейском сюртуке
Взбесившуюся лошадь направляет,
И средь кипящих киверов и шляп
Немецкий выговор и щек румянец
Военным блудом распалились.
         Пыль
Еще клубится, выстрелы еще
Звучат неловко в воздухе прохладном, —
А пудреная никнет голова
На лейб-гвардейское сукно кафтана,
Да ражий офицер, откинув шпагу,
Целует губы сдобные.

      В степях,
Где Стенькин голос раздувает ветром, —
Опять шумит,
    Опять встает орда,
Опять глаза налиты вдохновеньем,
Жгут гарнизоны,
     Крепости громят,
Чиновники на виселицах пляшут,
Скрипят телеги,
     Месяц из травы
Вылазит согнутым татарским луком.

Вот-вот гроза ударит в Петербург,
Вот-вот царицу за́ косы потащат
По мостовой —
    И заголят на срам
Толпе, чтоб каждый,
      В ком еще живет
Любовь к свободе,
     Мог собрать слюну
И плюнуть ей на про́клятое чрево...

Нет Пугачева...
    Кровь его легла
Ковром расшитым по́д ноги царице.
И шла по нем царица —
       И пришла
К концу, но на конце —
       Ночной горшок
Принял ее последнее дыханье...

И труп был сизым, как осенний день,
И осыпа́лась пудра на подушки
С двойного подбородка...
       Налетай —
И падай мертвым, сумасшедший рыцарь!

И белокурый мальчик вытирает
Широкий лоб батистовым платком...

А там гудит и ссорится Париж.
И между тел,
    Повиснувших уныло
С визгливых фонарей,
      Уже бредет
Артиллерист голодный.
       Может быть,
Песков египетских венец кипящий
Венчает голову с космою черной,
И папская трехглавая тиара,
Упала к узким сапогам его,
И дикий снег посеребрил виски
Под шляпой треугольною,
       И брови
Осыпал нежной пудрой снеговой...

Все может быть...
     А нынче — только свист
Стремящегося вниз ножа да голос
Судьи, читающего приговор...
А там,
  В России, —
     Тайные кружки,
На помочах ведомая свобода,
Да лысый лоб,
    Склоненный меж свечей
К листам бумаги, скользким и шуршащим.

Поездки по дорогам столбовым,
Шлагбаумы,
   Рожки перед восходом, —
И, утомленный скукой трудовой,
Царь падает в подушки шарабана.
И в Таганроге — смерть.
       Досчатый гроб,
Каждения, цветы и панихиды.

А к северу яругами бредет
Веселый странник,
     Ясные глаза
Подняв в гремящее от песен небо.
И солнце пробегает суетливо
По лысому спящему лбу.

Цареубийцам нет пощады ныне.
Пусть бегает растрепанный певец
Средь войска оробелого.
       Пускай
Моряк перчатку теребит и жадно
Ждет помощи.
    Но серые глаза
И бакенбарды узкие проходят
Среди солдат,
    И пьяный канонир
Наводит пушку на друзей народа...

Так в год из года:
      Тот же грузный шаг,
Немецкий говор,
     Холод глаз стеклянных,
Махорочная радость,
      Пьяный стон и...
Повинующиеся солдаты.
Но месть старинная еще жива,
Еще не сгибла в камне и железе, —
Еще есть юноши; с огнем в глазах,
Еще есть девушки с любовью к воле!
Они выходят на широкий путь
Разведчиками будущих восстаний.

...Карета сломана...
      На мостовой —
Сырая куча тряпок,
      Мяса,
       Крови...
И рыжий дворник навалился враз
На юношу в студенческой фуражке.

Но восстают загубленные люди,—
И Стенька четвертованный встает
Из четырех сторон.
      И голова
Убитого Емельки на колу
Вращается,
   И приоткрылся рот,
Чтоб вымолвить неведомое слово.