В серой треуголке, юркий и маленький,
В синей шинели с продранными локтями,—
Он надевал зимой теплые валенки
И укутывал горло шарфами и платками.

В те времена по дорогам скрипели еще
                                            дилижансы,
И кучера сидели на козлах в камзолах
                                и фетровых шляпах;
По вечерам, в гостиницах, веселые девушки
                                             пели романсы,
И в низких залах струился мятный запах.

Когда вдалеке звучал рожок почтовой
                                             кареты,
На грязных окнах подымались зеленые
                                             шторы,
В темных залах смолкали нежные дуэты,
И раздавался шепот: "Едет Суворов!"

На узких лестницах шуршали тонкие юбки,
Растворялись ворота услужливыми
                                      казачками,
Краснолицые путники услужливо прятали
                                                  трубки,
Обжигая руки горячими угольками.

По вечерам он сидел у погаснувшего камина,
На котором стояли саксонские часы и уродцы
                                                  из фарфора,
Читал французский роман, открыв его
                                             с середины,
"О мученьях бедной Жульетты, полюбившей
                                      знатного сеньора".

Утром, когда пастушьи рожки поют напевней
И толстая служанка стучит по коридору
                                             башмаками,
Он собирался в свои холодные деревни,
Натягивая сапоги со сбитыми каблуками.

В сморщенных ушах желтели грязные ватки;
Старчески кряхтя, он сходил во двор, держась
                                         за перила;
Кучер в синем кафтане стегал рыжую
                                            лошадку,
И мчались гостиница, роща, так что в глазах
                                                         рябило.

Когда же перед ним выплывали из тумана
Маленькие домики и церковь с облупленной
                                                     крышей,
Он дергал высокого кучера за полу кафтана
И кричал ему старческим голосом: "Поезжай
                                                     потише!"

Но иногда по первому выпавшему снегу,
Стоя в пролетке и держась за плечо возницы,
К нему в деревню приезжал фельдъегерь
И привозил письмо от
                       матушки-императрицы.

"Государь мой,— читал он,— Александр
                                             Васильич!
Сколь прискорбно мне Ваш мирный покой
                                             тревожить,
Вы, как древний Цинциннат, в деревню свою
                                             удалились,
Чтоб мудрым трудом и науками свои
                              владения множить..."

Он долго смотрел на надушенную бумагу —
Казалось, слова на тонкую нитку нижет;
Затем подходил к шкафу, вынимал ордена
                                                   и шпагу
И становился Суворовым учебников
                                      и книжек.