(М. прод.). Грудь постоянно полна желанием и горячим стремлением, но, когда наконец получаешь то, к чему стремился, чего добивался ценою тяжких усилий и забот, желание сменяется ледяным равнодушием, и завоеванное сокровище отбрасываешь от себя, как изломанную игрушку. Но едва только это случится, за поспешным поступком следует раскаяние, и снова стремишься, и жизнь превращается в смену желаний и пресыщения. Таков-то есть кот.
Это имя вполне справедливо обозначает мою породу, к которой причисляет себя и кичливый лев, называемый поэтому в "Октавиане" Тика — большим котом.
Да, повторяю, таков есть кот, и вполне непостоянно котовское сердце.
Первейшая обязанность добросовестного биографа заключается в полной искренности, в полном беспристрастии, причем он не должен щадить даже себя. Итак, положа лапу на сердце, я откровенно признаюсь, что, несмотря на несказанный жар, с которым я погрузился в науку и искусства, нередко мысль о прекрасной Мисмис мгновенно осеняла мой ум, и мои занятия немедленно прерывались.
Мне приходила в голову мысль, что я не должен был ее покидать, что я оскорбил верное, любящее сердце, лишь на мгновение ослепленное лживой мечтой. Ах, часто, часто, когда я хотел отдохнуть в обществе великого Пифагора (я в то время много занимался математикой), нежная лапка, облаченная в черный чулочек, сразу сдвигала в сторону все катеты и гипотенузы, и предо мной представала милая Мисмис с маленькой бархатной шапочкой на голове, и дивный взгляд ее светло-зеленых, изумрудных глаз блистал самым нежным упреком. Что за чудные, грациозные прыжки, что за обворожительные извивы хвоста! Я простирал к ней лапы; в страстном порыве вновь вспыхнувшей любви я стремился заключить ее в свои объятия. Напрасно! Мгновенно исчезал ее обманчивый лик!
Понятно, что такие грезы, такие призрачные сны не замедлили исторгнуть меня из любовной Аркадии и создать в моей душе известное состояние меланхолии, которое должно было дурно повлиять на достижение избранной мной карьеры поэта и ученого, в особенности после того, как такое состояние выродилось в непонятную, непреоборимую леность. Я решил освободить себя энергически от такого несносного положения, решил немедленно принять меры, чтобы опять отыскать Мисмис. Но как только я поставил свою лапу на первую ступень лестницы, ведущей к высшим сферам, где я мог надеяться найти очаровательницу, меня охватило чувство стыда и боязни, и, объятый печалью, я удалился под печку.
Однако, невзирая на угнетенное психическое состояние, я пользовался необыкновенным физическим благополучием, я стал заметно полнеть, и, если запас моих знаний не увеличился, зато телесное мое развитие делало несомненные шаги вперед; когда я теперь смотрелся в зеркало, я с удовольствием замечал, что в лице моем, вместе с юношеской свежестью, игравшей на округленных щеках, стало появляться нечто внушительное, возбуждавшее невольное уважение.
Сам мейстер не мог не заметить происшедшей во мне перемены. На самом деле раньше, когда он угощал меня вкусными кушаньями, я мурлыкал, делал веселые прыжки; когда утром, вставши с постели, он говорил "С добрым утром, Мурр!", я кувыркался у его ног и вскакивал к нему на колени. Теперь я воздерживался от всего этого и ограничивался лишь дружеским "мяу" и грациозно-гордым поднятием спины. Мало того, я стал даже пренебрегать веселой игрой, носящей название "ловля птиц". Не бесполезно будет сообщить для юных гимнастов и спортсменов моей породы, в чем состоит такая игра. Мейстер привязывал на длинную нитку два-три гусиных пера и заставлял их быстро летать в воздухе вверх и вниз. Сидя в каком-ни-будь уголке и принявши выжидательную позу я улавливал надлежащий момент, прыгал и стремился поймать перья, стремился неустанно, до тех пор, пока мне не удавалось схватить их и мужественно растерзать. Летающие перья нередко сильно увлекали меня, и я действительно считал их за птицу, попадал из-за них в огонь, и таким образом дух мой и тело развивались и укреплялись. Но теперь даже эта игра возбуждала во мне одно лишь презрение, напрасно мейстер заставлял свои перья летать туда и сюда — я спокойно лежал на своей подушке. "Слушай, кот, — сказал мне однажды мейстер, когда он заставил перо залететь на мою подушку и пощекотать мой нос, а я только мигнул и чуть-чуть двинул своей лапкой, — слушай, кот, ты совсем не таков, как прежде: с каждым днем ты делаешься все ленивее и ленивее. Мне кажется, что ты ешь и спишь слишком много!"
При этих словах мейстера точно яркий луч солнца упал в мою душу! Я приписывал свою бездеятельную печаль единственно только воспоминанию о незабвенной Мисмис, сожалению об утраченном любовном Эдеме. Теперь впервые я заметил, что будничная, земная жизнь разъединила меня с моими прогрессивными научными занятиями, слишком резко предъявляя по отношению ко мне собственные свои требования. Есть в природе вещи, ясно показывающие, каким образом порабощенная психика приносит свою свободу в жертву тирану, именуемому телом. К этим вещам я наипаче причисляю превкусную размазню, сладкое молоко и масло, равно как и широкую подушку, превосходно набитую конским волосом. Упомянутую размазню экономка мейстера умела делать в особенности вкусно, так что каждое утро я с большим аппетитом съедал за завтраком две полные тарелки. Но как только такой обильный завтрак поступал в мой желудок, науки становились мне решительно противны, они представлялись моим умственным взорам чем-то вроде зачерствелых кушаний; то же самое я испытывал и по отношению к поэтическим произведениям. Ни прославленные творения новейших романистов, ни знаменитые трагедии высокоталантливых поэтов не могли овладеть моим духом, не могли приковать к себе моего внимания: я впадал в какое-то странное состояние причудливых фантастических грез, искусная экономка невольно вступала в антагонизм с автором, и мне представлялось, что она лучше, нежели этот последний, умеет соблюдать достодолжную градацию и пропорциональность в ощущениях сладости, силы и пикантности. О, злополучная смена духовных и телесных наслаждений! Едва только я позавтракаю, как в душе моей пробуждаются некие мечтательные порывы, заставляя меня отыскивать другую опасную вещь — подушку, набитую конским волосом; я ложусь на нее и сладко дремлю. И снова прелестный образ возлюбленной Мисмис незаметно встает в моем сердце...
Боже мой, так это все находится в тесной связи — размазня, пренебрежительное отношение к наукам, меланхолия, подушка, и отчуждение от поэзии, и любовные воспоминания! Мейстер был прав: я ел и спал слишком много! С какой стоической твердостью я решился быть воздержаннее! Но слаба натура кота: самые смелые, благородные планы разбивались в прах, когда я ощущал сладкий запах размазни или видел гостеприимно взбившуюся подушку.
Однажды, когда мейстер возвращался домой, я услыхал, как он, стоя на пороге комнаты, сказал кому-то: "Ну, ну, пойдемте, быть может, общество развеселит его. Но если вы будете проказить прыгать на мой стол, кувыркать мою чернильницу или делать что-нибудь подобное — я вас обоих выкину вон!"
Мейстер приотворил немножко дверь и кого-то впустил. Этот кто-то был не кто иной, как Муций. Я едва узнал своего друга. Волосы его, некогда гладкие, были теперь всклокочены и утратили свой блестящий оттенок, глаза глубоко ввалились, вообще вся его наружность, когда-то довольно сносная, хотя несколько и грубоватая, отличалась теперь чем-то наглым и животным.
— Ха, — проговорил он, — да вы тут? Вы все еще сидите под вашей проклятой печкой? Однако! С вашего позволения...
Немедленно приблизившись к моей тарелке, он пожрал жареную рыбу, которую я припас было к ужину.
— Скажите на милость, — бормотал он в то же самое время, — скажите же, черт побери, где вы запропастились, почему вы не показываетесь ни на одной крыше, не приходите ни в какие увеселительные места?
Я объяснил, что, порвав с очаровательной Мисмис, я всецело увлекся науками, а потому не мог даже и подумать о прогулках. Я сказал, что нимало не стремлюсь к обществу, ибо у мейстера располагаю всем, к чему тяготеет мое сердце: у меня есть размазня, есть жаркое, рыба, мягкая постель... Спокойная, беспечальная жизнь является высшим благом для кота таких дарований и склонностей, как мои; тем более, значит, я должен бояться утратить свое спокойствие и показываться в свете. Строго говоря, мое душевное расположение к малютке Мисмис еще не совсем угасло, и свидание с ней легко могло бы повести меня к увлечениям, которые, пожалуй, приведут потом к горькому раскаянию.
Муций, пригладив немного своей кривой лапой морду, бороду и уши, уселся рядом со мной на подушке. Затем, помурлыкав несколько секунд в виде доказательства душевного своего благополучия, он начал говорить растроганным тоном:
— Благодарите судьбу, любезный друг Мурр, что мне пришла счастливая мысль посетить вас в этой уединенной келье; хорошо также, что мейстер впустил меня сюда без всяких противоречий. Вы находитесь в величайшей опасности — опасности, которой подвергаются лишь юноши-коты, обладающие известной долей остроумия и надлежащей крепостью мускулов. Другими словами, вы находитесь в опасности сделаться брюзгой и отвратительным филистером. Вы говорите, что слишком заняты науками, для того чтобы иметь досуг на знакомства с котами. Извините, любезный друг, но, на самом деле, вы имеете вид жизнерадостного, упитанного, гладкого празднолюбца, а вовсе не какого-нибудь педанта-книгоеда. Поверьте, именно эта проклятая сытая жизнь делает вас таким ленивым и неподвижным. У вас было бы совсем другое настроение духа, если бы вы, как наш брат, бродячий кот, должны были говеть, пока где-нибудь не найдете пару рыбьих костей или не изловите какую-нибудь жалкую пичужку.
— Я думал, — прервал я друга, — что у вас вполне хорошее, обеспеченное положение. Да ведь ты, братец, раньше был...
— Об этом как-нибудь в другой раз, — гневно проговорил Муций. — А вы все-таки филистер, и я запрещаю вам говорить мне ты, пока мы не выпьем с вами на брудершафт.
Извинившись возможно вежливее перед разгневанным другом, я просил забыть нашу минутную размолвку. Он продолжал более мягким тоном:
— Итак, приятель, вам нужно переменить образ жизни. Вам нужно проветриться, котов посмотреть и себя показать. Белый свет велик.
— Муций, друг мой, что вы говорите! — воскликнул я с испугом. — Разве вы забыли, что я вам рассказывал в подвале несколько месяцев тому назад, как я однажды выпрыгнул из английской коляски, как, вступив в свет, я натолкнулся на различные пренеприятные приключения? Вы забыли, как я только благодаря доброте Понто был в конце концов спасен и возвращен к моему мейстеру?
Муций злорадно улыбнулся.
— Да, — возразил он, — действительно, вот штука! Добрый Понто! Этот надменный фат, дурак, лицемер, принявший в вас участие потому, что ему нечего было делать, потому, что его самого это позабавило! А попробуйте вы отыскать его в Пудель-ассамблее или на собачьей сходке — он сделает вид, что не узнал вас или даже искусает! Добрый Понто! Вместо того чтобы ввести вас в истинную сферу светской жизни, он набил вам голову глупейшими человеческими историями! Нет, Мурр, смею вас уверить, вы тогда попали совсем не в свою сферу! Поверьте мне, все ваши занятия в такой изолированной обстановке не принесут вам ни малейшей пользы. Вы все-таки, в конце концов, останетесь филистером, а что может быть скучнее и пошлее ученого филистера!
Я чистосердечно признался Муцию, что, собственно, не вполне понимаю, к чему клонится его речь, а также, что нужно в точности разуметь под выражением "филистер".
— Эх, приятель, — отвечал Муций, улыбаясь с приятностью, так что в это мгновение он похорошел и показался мне прежним Муцием, — эх, приятель, было бы напрасно пытаться объяснить вам все: вы никогда не поймете, что такое филистер, пока сами не перестанете быть филистером! Но, если хотите теперь же ознакомиться с главнейшими чертами котовского филистерства, тогда я...
(Мак. л.) ...необычайное зрелище. Посредине комнаты стояла принцесса Гедвига, лицо ее было смертельно-бледно, взгляд неподвижен. Принц Игнац забавлялся с ней, как с манекеном. Он поднимал ее руку вверх — и рука неподвижно висела, нагибал ее вниз — она опускалась. Он тихонько подтолкнул Гедвигу вперед — она пошла, он остановил ее — она стала, посадил ее в кресло — она беспрекословно села! Принц так был поглощен своей игрой, что не заметил, как кто-то вошел в комнату.
— Что это вы делаете, принц?! — воскликнула княгиня.
Принц, хихикая и радостно потирая руки, заявил, что сестра Гедвига сделалась теперь доброй и послушной, делает все, что он хочет, и даже не спорит, как прежде, и не бранит его. При этом он опять начал командовать и приводить принцессу в самые различные положения. Каждый раз, когда она беспрекословно вставала или садилась, он громко смеялся и радостно прыгал.
— Это ужасно! — проговорила княгиня дрожащим голосом, в то время, как на ее глазах заблистали слезы.
Лейб-медик подошел к принцу и повелительно сказал:
— Оставьте ее в покое, принц!
Потом он взял Гедвигу на руки, осторожно опустил ее на оттоманку, находившуюся в комнате, и задернул занавеси.
— Теперь принцессе нужен только безусловный покой, — проговорил он, обращаясь к княгине: — Я покорнейше попрошу принца выйти из комнаты.
Принц начал строить разные гримасы и захныкал, говоря, что теперь всякие люди — совсем не принцы, даже и не дворяне, — осмеливаются противоречить его желаниям. Он хочет непременно остаться с сестрой, которая сделалась ему милее всех его прекрасных чашек, господин лейб-медик не смеет обращаться к нему ни с какими приказаниями.
— Уходите отсюда, милый принц, — проговорила ласково княгиня, — ступайте в свою комнату! Принцессе нужно теперь поспать, к вам придет фрейлейн Юлия.
— Фрейлейн Юлия! — воскликнул принц с детским смехом. — фрейлейн Юлия! Это отлично, я покажу ей новые гравюры, покажу, как я вышел в истории морского короля, где я представлен, как принц-лосось, украшенный большим орденом.
Почтительно поцеловав руку княгини, он с гордым видом протянул свою руку лейб-медику, чтобы тот ее поцеловал. Но доктор, схватив принца за руку, подвел его к двери и с вежливым поклоном заставил его удалиться.
Княгиня в полном изнеможении печально опустилась в кресло, подперла голову рукой и тихонько проговорила с выражением глубочайшей скорби:
— Какой смертный грех тяготеет над моей душой, что Небо наказывает меня так жестоко? Сын осужден на вечное несовершеннолетие, а теперь и Гедвига... милая Гедвига!..
Княгиня погрузилась в мрачное раздумье.
Между тем лейб-медик с трудом влил принцессе в рот несколько капель какого-то лекарства и позвал камер-фрау, которые перенесли Гедвигу, продолжавшую находиться в автоматическом состоянии, в ее комнату. Затем, дав им инструкцию, чтобы немедленно позвали его, если с принцессой что-нибудь случится, он сказал княгине:
— Ваша светлость! Как ни странно состояние принцессы, сколько опасений оно ни внушает, однако, по-видимому, я с полным правом могу вас уверить, что это состояние скоро пройдет, не оставив никаких опасных последствий. Принцесса страдает спазмами совсем особого рода. Болезнь эта так редко встречается в медицинской практике, что многие прославленные врачи в течение всей своей жизни ни разу не имели случая ее наблюдать. Я должен поэтому считать себя необыкновенно счастливым... — лейб-медик поперхнулся.
— Я узнаю в вас врача-практика, — проговорила с горечью княгиня, — вы не обращаете внимания на самые безграничные муки, лишь бы вам представился случай обогатить ваши познания.
— Еще недавно, — продолжал врач, не обращая внимания на упрек княгини, — я натолкнулся в одном специальном сочинении на описание совершенно аналогичного случая. Одна дама приехала в Безансон с целью поддержать судебный иск. Важность дела, мысль, что проигранный процесс может прибавить новое, горшее испытание к постигшим ее бедствиям, может привести ее к совершенной нищете, наполнила ее живейшим беспокойством, возросшим до экзальтации. Ночи она проводила без сна, почти ничего не ела, с необычайной горячностью молилась, постоянно посещая церковь — словом, у нее проявилось ненормальное состояние. Наконец, в тот самый день, когда должен был решиться процесс, она пришла в полное оцепенение, и все присутствующие решили, что у нее удар. Пригласили врачей. Больная сидела в кресле, сложив руки и устремив к небу неподвижный взор помертвевших глаз. Бывшее раньше бледным и печальным, лицо ее сделалось цветущим, ясным, спокойным, пульс стал равномерным и медленным, почти как у человека, который спит невозмутимым сном. Члены ее приобрели такую мягкость и гибкость, что им можно было придавать самые разнообразные положения, без всякого с их стороны сопротивления. Но болезнь с очевидною ясностью проявлялась в одном обстоятельстве: члены, раз получив какое-нибудь положение, не переменяли его без внешнего вмешательства. Больной оттягивали подбородок — рот оставался открытым. Поднимали руки, одну за другой — они не падали вниз; выгибали ей спину или приподнимали пациентку вверх, придавая ей самую неудобную позу, которую немыслимо сохранять долго, и однако она оставалась в этой позе. По-видимому, больная лишилась всякой способности к восприятию впечатлений: ее трясли, щипали, кололи, ставили ее ноги на горячую жаровню, кричали ей в уши — все напрасно, она не выказывала ни малейшего признака жизни. Мало-помалу она пришла в себя, но все ее разговоры были совершенно бессвязны. Наконец...
— Продолжайте, — воскликнула княгиня, когда лейб-медик остановился, — продолжайте, не умалчивайте ни о чем, даже о самом ужасном! Не правда ли, эта дама сошла с ума?
— Достаточно будет сообщить, — продолжал лейб-медик, — что это зловещее состояние продолжалось всего четыре дня. По возвращении в родную обстановку больная совершенно выздоровела, и от ужасной болезни не осталось ни малейшего следа.
Княгиня опять погрузилась в мрачное раздумье, а лейб-медик начал пространно объяснять, какие он думает применить медицинские средства, чтобы помочь принцессе, — говорил, говорил и, в конце концов, запутался в разных научных рассуждениях, как будто он произносил речь на консилиуме перед докторами, искушенными в глубочайшей учености.
Княгиня, наконец, прервала словоохотливого доктора.
— К чему, — сказала она, — все эти средства, если они не могут сохранить в невредимости страждущий дух больного?
Помолчав несколько мгновений, лейб-медик продолжал:
— Ваша светлость, рассказанный мною случай показывает, что болезнь психического происхождения. Когда пациентка немного пришла в себя, первое лечение состояло в мерах чисто морального свойства: больную старались ободрить, ей сообщили, что процесс выигран. Равным образом все врачи были согласны в том, что подобное психическое состояние проистекало прежде всего из какого-нибудь сильного потрясения. Принцесса Гедвига обладает организмом в высшей степени впечатлительным; нервная ее система, пожалуй, даже ненормальна. Весьма вероятно, что какое-нибудь сильное душевное волнение и вызвало подобное болезненное состояние. Нужно отыскать причину, и потом сообразно с ней оказать на пациентку психическое влияние. Внезапный отъезд принца Гектора... Ваша светлость, материнское сердце иногда способно понять сущность болезни гораздо глубже, чем самый хороший врач. Быть может, вы сами укажете мне лучшие лекарственные средства.
Княгиня встала.
— Даже мещанка бережет тайны своего сердца, — сказала она гордо и холодно. — Княжеская фамилия открывает святая святых своего дома только представителям церкви, к которым, я думаю, врач не осмелится причислить себя!
— Как, — возразил с живостью лейб-медик, — кто может так резко разграничивать благо душевное от блага физического? Врач — второй духовник, ему должны быть открыты глубочайшие тайны сердца, иначе каждую минуту он подвергается опасности сделать ошибку. Вспомните историю того больного принца...
— Довольно! — прервала княгиня лейб-медика, почти с негодованием. — Ни слова об этом! Никогда я не позволю убедить себя в необходимости совершить непристойность, никогда, кроме того, не допущу мысли, чтобы непристойность могла быть причиной болезни принцессы.
Княгиня удалилась, оставив лейб-медика одного.
"Странная женщина эта княгиня! — подумал доктор. — Ей хочется убедить и себя, и других, что цемент, скрепляющий душу и тело, совершенно иного сорта у лиц княжеского происхождения, чем у нас, бедных обитателей земли, в жилах которых течет мещанская кровь. Нельзя, по ее мнению, допускать и мысли, что у принцессы бьется в груди человеческое сердце... Невольно вспомнишь, как один испанец, служивший при дворе, пренебрег шелковыми чулками, поднесенными в дар его государыне одним добропорядочным бюргером-нидерландцем, ибо, по мнению этого придворного, неприлично было напоминать испанской королеве, что у нее, наравне со всеми людьми, есть ноги. И однако, можно биться об заклад, что причину страшной нервной болезни принцессы нужно искать в ее сердце, этом источнике всех женских печалей и мук".
Лейб-медик сопоставлял быстрый отъезд принца Гектора с болезненной впечатлительностью принцессы, с ее неровным поведением по отношению к нему, и решил, что болезненное состояние Гед-виги вызвано какой-нибудь любовной коллизией. С течением времени будет выяснено, имели догадки лейб-медика основание или нет. Что касается до княгини, она предполагала именно такую вещь, потому все расспросы врача и показались ей неприличными: на каждое сильное чувство смотрели при дворе, как на нечто неуместное и вульгарное. У княгини было, впрочем, впечатлительное сердце, но причудливое, наполовину жалкое, наполовину гнусное чудовище, называемое этикетом, налегло на него, как кошмар, и давило каждый свободный порыв этого сердца. В конце концов она научилась спокойно выносить даже сцены, подобные той, которая только что разыгралась между ней и лейб-медиком, научилась отклонять от себя с гордостью руку помощи.
В то время, как в замке происходило все вышеизложенное, в парке также случилось многое, что подлежит нашему рассказу.
Среди кустарников, налево от входа в парк, стоял гофмаршал. Он вынул из кармана золотую табакерку, взял оттуда щепотку табаку, потом несколько раз провел рукой по золотой крышке и протянул табакерку княжескому лейб-камердинеру, говоря:
— Любезнейший друг, я знаю, вы любите подобные драгоценности, возьмите эту табакерку как слабый знак моего неизменного к вам благоволения, на которое вы всегда можете рассчитывать. Но скажите же мне, любезнейший, что произошло во время этой необычайной прогулки?
— Всепокорнейше благодарю! — проговорил лейб-камердинер, пряча в карман золотую табакерку, потом, откашлявшись, он сказал: — Смею уверить, ваше высокопревосходительство, что его светлость, князь, чрезвычайно обеспокоены с тех пор, как принцесса Гедвига неизвестно каким образом лишилась всех своих чувств. Они изволили стоять здесь у окна целые полчаса и так барабанили пальцами по стеклам, что кругом звон шел. Но такой походный бодрый марш, как имел обыкновение выражаться покойный мой зять... Ведь вы, ваше превосходительство, знаете, что мой зять, придворный трубач, был человек искусный, голос его гремел, как раскатистая соловьиная песня, а что касается...
— Да я все это знаю, любезнейший, — прервал гофмаршал словоохотливого лейб-камердинера. — Покойный ваш зять был превосходным придворным трубачом, но теперь вы мне скажите, что делал и говорил светлейший князь, когда он изволил наигрывать военный марш?
— Что делал, что говорил? — переспросил лейб-камердинер. — Гм! Не очень-то много. Его светлость обернулись ко мне, посмотрели на меня пристально, поистине огненными глазами, изо всей силы дернули звонок и при этом громко воскликнули: "Франсуа! Франсуа!" — "Я здесь, ваша светлость!" — воскликнул я. Но светлейший князь изволили гневно сказать: "Осел, зачем ты тотчас этого не сказал?" И потом: "Костюм для прогулки!" Я исполнил приказание. Его светлость изволили надеть на себя зеленый шелковый сюртук без звезды и отправились в парк. Они запретили мне следовать за собой, но... ведь нужно же, ваше превосходительство, знать, где находится его светлость, может случиться несчастие... Я следил издалека и заметил, что его светлость направились к рыбачьему домику.
— К мейстеру Абрагаму? — воскликнул гофмаршал с изумлением.
— Точно так, — ответил лейб-камердинер, состроив важную, таинственную мину.
— В рыбачий домик, к мейстеру Абрагаму, — повторил гофмаршал. — Еще ни разу светлейший князь не посещал мейстера в рыбачьем домике.
Наступило многозначительное молчание, потом гофмаршал опять продолжал:
— И князь не подал ни малейшего вида?
— Ни малейшего! — ответил глубокомысленно лейб-камердинер. — Однако, — продолжал он, хитро улыбаясь, — окно в рыбачьем домике выходит прямо в густой кустарник, там есть такое углубление, где слышно решительно все, что говорится в домике, можно было бы...
— Любезнейший, если бы вы это устроили! — воскликнул гофмаршал в полном восхищении.
— К вашим услугам, — проговорил камердинер и тихонько скользнул в сторону.
Но только что он вышел из-за куста, как столкнулся с князем, который именно в это время возвращался в замок. Камердинер в боязливом почтении отпрянул назад.
— Vous etes un grand [Вы большой — фр.] болван! — прогремел князь, обращаясь к нему, потом, холодно сказав гофмаршалу "Dormez bien" ["Спокойной ночи" — фр.], он удалился в замок вместе с лейб-камердинером.
Гофмаршал стоял совершенно обескураженный. "Рыбачий домик, мейстер Абрагам, dormez bien", — пробормотал он и решил немедленно отправиться к государственному канцлеру посоветоваться насчет значения этого таинственного события и возможных из него последствий.
Мейстер Абрагам проводил князя именно до того самого куста, где находились гофмаршал и камердинер. Здесь он вернулся назад по приказанию князя, не желавшего, чтобы из окон замка увидели его светлость в обществе мейстера.
Благосклонный читатель уже знает, насколько князю удалось замаскировать тайный визит к мейстеру Абрагаму. Но кроме камердинера еще одна особа выследила князя незаметным для него образом.
Мейстер Абрагам почти дошел до своего домика, как вдруг совершенно неожиданно прямо перед ним показалась советница Бенцон на одной из аллей, уже начинавших темнеть.
— Ха, — воскликнула Бенцон с горьким смехом. — Князь совещался с вами, мейстер Абрагам. Вы на самом деле являетесь опорой княжеской фамилии: и на отца, и на сына вы распространяете благодеяния своей мудрости и опытности, и если какой-нибудь добрый совет окажется слишком дорогим или неисполнимым...
— Тогда, — прервал мейстер Абрагам госпожу Бенцон, — найдется некая советница, являющаяся настоящим светилом, которое все здесь озаряет своим лучезарным блеском, и под благодетельным покровительством которого может вести беспечальную жизнь и бедный старик — органный мастер.
— Не смейтесь так, мейстер Абрагам, — проговорила Бенцон. — Светило, озаряющее здесь все своим лучезарным блеском, может скрыться с нашего горизонта, побледнеть и совсем погаснуть. Странные события, по-видимому, готовятся в уединенном семейном кружке, который называется здешним двором. Быстрый отъезд жениха, которого ждали с таким нетерпением, — ужасное состояние Гедвиги... Это должно было глубоко поразить князя, если бы только он не был совершенно бессердечным человеком.
— Вы не всегда были такого мнения о нем, госпожа советница, — возразил мейстер Абрагам.
— Я вас не понимаю, — презрительно проговорила Бенцон, бросив на мейстера уничтожающий взгляд и потом быстро отвернув свое лицо.
Князь Иреней, питая к мейстеру Абрагаму чувство доверия и даже признавая его умственное превосходство над собой, отбросил в сторону всякие конвенансы и, сделав визит в рыбачий домик, излил перед мейстером все свое сердце в то время, как на все замечания Бенцон о злополучных событиях дня он упорно отмалчивался. Так как мейстер об этом знал, взволнованное состояние советницы не было для него неожиданностью, хотя он был несколько удивлен тем, что Бенцон, обыкновенно холодная и замкнутая, не сумела скрыть свое волнение.
Но советница, конечно, не могла не чувствовать себя оскорбленной, так как она опять увидела поколебленными свои права на монополию опекунских забот о князе, — поколебленными в такой важный критический момент!
По причинам, которые, быть может, вполне выяснятся впоследствии, брак принца с Гедвигой был предметом самого горячего желания со стороны советницы. Этот брак, по-видимому, был поставлен теперь на карту, и каждое вмешательство третьего лица казалось ей помехой. Кроме того, в первый раз она увидела себя окруженной непроницаемыми тайнами, в первый раз князь безмолвствовал перед ней, могла ли она быть оскорблена более — она, главная двигательная пружина в механизме сказочного двора?
Мейстер Абрагам знал, что сохранение самого невозмутимого спокойствия — наилучшее оружие против всяких женских волнений: он безмолвно стоял около Бенцон, которая в глубоком раздумье облокотилась о перила моста (уже известного благосклонному читателю) и устремила свой взор на далекие кустарники, облитые последними лучами заходящего яркого солнца.
— Какой чудный вечер! — проговорила Бенцон, не оборачиваясь.
— Очень, очень хорошая погода! — ответил мейстер Абрагам спокойным, веселым тоном, точно у него было что-то радостное на душе.
— Вы, милый мейстер, — продолжала советница, — не должны сердиться на меня: я была так глубоко огорчена, когда князь вдруг подарил вам одному все свое доверие и пожелал услышать только от вас совет в таком деле, где искушенная житейским опытом женщина может посоветовать гораздо лучше. Но теперь я совершенно победила всякое чувство мелочного самолюбия — чувство, которое я была не в силах скрыть. Правда, князь должен был сам сказать мне все, но я теперь сама узнала его тайну другим способом и, в конце концов, могу только одобрить возражения, сделанные вами князю. Я готова сознаться, что я поступила не совсем похвально. Но меня может извинить одно: я повиновалась не столько женскому любопытству, сколько чувству глубокого участия ко всему, что касается княжеской фамилии. Узнайте же, мейстер: я подслушала весь ваш разговор с князем, поняла каждое слово.
Мейстером Абрагамом овладело странное чувство иронической насмешливости и горького раздражения. Так же, как и лейб-камердинер, он отлично заметил, что в углублении, покрытом кустами и находящемся перед окном рыбачьего домика, слышно каждое слово, которое здесь говорится. Однако, благодаря искусным акустическим приспособлениям, ему удалось сделать так, что разговоры, которые велись в домике, представлялись лицам, стоящим вне его, смутным, неопределенным гулом, где нельзя было разобрать ни одного слова. Мейстеру показалось поэтому очень жалким, что Бенцон прибегла ко лжи с целью узнать тайну, о которой она могла только подозревать. Впоследствии будет сообщено, о чем в рыбачьем домике князь говорил с мейстером Абрагамом.
— О, многоуважаемая, — воскликнул мейстер, — не что иное привело вас к рыбачьему домику, как живой дух предприимчивости и любознательности. Как мог бы я, хотя старый, но неопытный человек, обойтись без вашей помощи, находясь в столь затруднительном положении. Я мог бы теперь подробно рассказать вам все, что мне доверил князь, но дальнейшие рассуждения на эту тему излишни, так как вы сами уже все знаете.
Мейстер Абрагам так удачно принял тон сердечной доверчивости, что Бенцон, несмотря на всю свою проницательность, не могла сразу решить, мистификация это или нет. Попав в такое затруднительное положение, она лишилась всякой возможности изловить на слове мейстера и подставить ему ловушку. Она стояла, как прикованная к мосту, и смотрела в озеро, тщетно придумывая, что бы ей сказать.
Мейстер Абрагам наслаждался некоторое время замешательством Бенцон, потом мысли его перенеслись к событиям дня. Он живо чувствовал, что Крейслер являлся пунктом средоточия в круге этих событий; глубокое чувство скорби об утраченном друге охватило его и невольное восклицание сорвалось с его уст: "Бедный Иоганн!"
Советница быстро обернулась к мейстеру и горячо начала:
— Как, мейстер Абрагам, неужели вы допускаете ребяческую мысль, что Крейслер погиб? Что, собственно, доказывает окровавленная шляпа? Что могло бы так неожиданно побудить его к ужасному решению покончить с собой?.. Наконец, труп его был бы найден!
Мейстер немного удивился, когда Бенцон заговорила о самоубийстве в то время, как, по-видимому, здесь можно было иметь совсем иного рода подозрение. Однако, прежде чем он успел ответить, советница продолжала:
— И хорошо, очень хорошо, что он уехал: где он ни поселится, он всюду создает несчастия. Его необузданность, его озлобленность, его хваленый "юмор" раздражают каждого, с кем бы он ни заговорил. Если пренебрежительная насмешка над светскими правилами и борьба с формальностями служат доказательством умственного превосходства, тогда мы, конечно, должны преклоняться перед капельмейстером. Но только пусть уж он оставит нас в покое и не стремится восстановить нас против того, что признается необходимым условием житейских отношений. Потому-то я и говорю: слава богу, что он удалился от нас! Надеюсь никогда с ним не встретиться!
— И однако, — мягко возразил мейстер, — вы, госпожа советница, были прежде истинным другом Иоганна, вы приняли в нем участие в трудный момент его жизни; вы сами направили Крейслера на тот путь, с которого он был совращен именно теми условностями, которые находят в вас такую горячую защитницу! Что за внезапная немилость постигла нашего доброго Крейслера? Что же он сделал дурного? Разве его за то нужно ненавидеть, что, когда он вступил в новую сферу жизни, судьба сразу встретила его неблагосклонно, что он столкнулся лицом к лицу с преступлением, что его выследил итальянский бандит?
Советница вздрогнула.
— Почему, мейстер, вам приходят на ум такие страшные мысли? — спросила она дрожащим голосом. — Но если это действительно так, если он погиб, тогда, значит, невеста, погибшая из-за него, отомщена. В глубине души я твердо верю, что единственной причиной теперешнего ужасного состояния принцессы является именно Крейслер. Он безжалостно натягивал нежные струны ее души до тех пор, пока они не порвались.
— В таком случае, — возразил язвительно мейстер Абрагам, — этот итальянский принц — человек весьма решительный и поспешный, потому что его месть предвосхитила самую вину. Вы слышали все, что я говорил с князем в рыбачьем домике, следовательно, вам известно, что принцесса Гедвига впала в болезненное состояние именно в тот момент, когда в лесу раздался выстрел.
— На самом деле, — проговорила Бенцон, — теперь, чего доброго, уверуешь во всякие химеры и в психическое воздействие. Но еще раз скажу: слава богу, что он удалился от нас! Состояние принцессы может измениться и действительно изменится. Судьба исторгла из нашей среды нарушителя нашего покоя, и скажите вы сами, мейстер Абрагам, разве в глубине души Крейслер не является до такой степени раздвоенным, что покой — вещь для него совершенно невозможная? Значит, на самом деле хорошо, что...
Советница не кончила, но мейстер Абрагам почувствовал, что гнев, который он удерживал с трудом, готов вырваться наружу.
— Скажите, пожалуйста, — заговорил он возбужденным голосом, — скажите, пожалуйста, что вы все имеете против Иоганна? Что дурного он сделал вам, что вы так преследуете его и не хотите, чтобы он нашел где-нибудь приют. Вы сами не знаете, что сказать на это. Так я отвечу за вас. Видите ли, в чем дело: Крейслер говорит иным языком, чем вы, держится иного образа мыслей, чем вы, вам хочется дать ему место где-нибудь сзади, где узко и тесно; вы не хотите считать его равным себе, а он не хочет признать нормальными те принципы, которых вы неизменно держитесь, мало того, он думает, что фантазии, которые владеют вами всецело, мешают вам ясно рассмотреть настоящую жизнь. Вы называете озлоблением его шутки, между тем как этот дар шутки является одним из лучших даров природы и проистекает из самых светлых и чистых источников. Но вы — солидные, знатные люди, вы шутить не умеете. В нем жил дух истинной любви, но может ли эта любовь согреть сердце, которое охвачено мертвенным холодом, которое не носит в себе ни малейшей искорки огня? Вы не терпите Крейслера, потому что вам неприятно сознание его превосходства, потому что вы чужды тех высших сфер, в которых вращается его дух.
— Мейстер, — начала Бенцон глухим голосом, — мейстер Абрагам, одушевление, с которым ты защищаешь своего друга, заводит тебя слишком далеко. Ты хотел оскорбить меня? Ну что ж?! Тебе это удалось, так как ты пробудил в моем уме мысли, которые долго, долго дремали. Ты назвал мое сердце холодным? Но заглянул ли кто-нибудь в мое сердце, пробил ли кто тот лед, который служит ему благодетельным панцирем? Если для мужчин любовь не является зиждительным началом жизни, если любовь приводит их только к известному пункту, от которого начинается для них еще много путей, — для нас, женщин, первая любовь является лучезарным моментом, пересоздающим все наше существо. Если первая любовь окажется несчастной, вся жизнь слабой женщины будет разбита, она будет проходить тускло и бесцветно, в то время, как личность, одаренная более сильным характером, тем успешнее выдвигается вперед и добивается покоя и счастья. Дай мне высказаться пред тобою, старик... Теперь, когда ночь так темна, мне нетрудно будет открыть тебе свою душу. Когда в моей жизни наступил этот момент, когда я увидела, кто зажег в моем сердце пламя любви, на какую только способна женщина, я должна была предстать пред алтарем рука об руку с Бенцоном. Он оказался очень хорошим мужем. Будучи человеком недалеким, он доставил мне решительно все, что нужно для мирной, благополучной жизни. Никогда не слышал он от меня ни упрека, ни жалобы. Но условности наложили на меня свое тяжелое бремя, и незаметно для себя самой я стала на ложный путь. Однако пусть меня осудит женщина, которая пережила такую же суровую борьбу, — борьбу, губящую всякое высшее счастье, все сладостные, светлые мечты! Со мной познакомился князь Иреней... Но не буду говорить о прошлом, теперь речь только о настоящем... Я дала тебе, мейстер, возможность глубоко заглянуть в мою душу. Ты знаешь теперь, почему я боюсь всякого постороннего вмешательства в свои дела. Передо мной, как страшный замогильный призрак, встает воспоминание о моей судьбе. Я должна спасти дорогих мне людей, и у меня для этого есть свой план. Смотрите, мейстер Абрагам, если вы захотите вступить со мной в борьбу, я сумею испортить лучший ваш фокус!
— Несчастная женщина! — воскликнул мейстер Абрагам.
— Ты называешь меня несчастной, — возразила Бенцон, — тогда как я сумела побороть враждебный рок и нашла покой и довольство там, где, по-видимому, все было потеряно?
— Несчастная женщина! — воскликнул опять мейстер Абрагам тоном глубочайшего волнения. — Ты называешь покоем и довольством то, что в действительности является отчаянием, которое, подобно скрытому вулкану, сожгло всю твою душу... и что же теперь? В этой мертвой золе не может вырасти ни листка, ни цветка, а ты ждешь плодов! Ты хотела построить искусственное здание, возведя его на камне, разбитом молнией, и ты не боишься, что это здание рухнет в ту самую минуту, когда пестрые ленты, обвивающие пышные венки, возвестят торжество искусного строителя? Юлия, Гедвига, я знаю, в твой план входит именно их судьба. Несчастная женщина, смотри, чтобы твоя собственная душа не оказалась охваченной тем озлоблением, в котором ты обвиняешь моего друга Иоганна, тем беспокойным чувством, которое приносит лишь одно горе! Подумай, не являются ли твои мудрые планы просто-напросто враждебным протестом против счастья? Ты никогда его не испытала и хочешь теперь отвратить от него людей тебе дорогих! Я больше знаю о твоих планах, чем ты это думаешь, я хорошо знаю о хваленых житейских отношениях! Они должны были принести тебе покой, а в действительности навлекли на тебя страшный позор!
При последних словах мейстера из груди Бенцон вырвался глухой крик, выказавший ее глубокое волнение. Мейстер умолк, но так как Бенцон тоже безмолвствовала, он продолжал небрежным тоном:
— Я нимало не желаю вести борьбу против вас, многоуважаемая советница. Что касается моих фокусов, вы, достопочтенная, отлично знаете, что, с тех пор как меня покинула моя невидимая девица...
В это самое мгновение мысль об утраченной Кьяре с небывалой дотоле силой охватила мейстера Абрагама, ему почудилось, что он видит в темной дали ее фигуру, он как бы услыхал милый голос.
— О, Кьяра! Милая Кьяра! — воскликнул он с чувством глубокой тоски.
— Что с вами? — спросила Бенцон, быстро оборачиваясь к нему. — Что с вами, мейстер Абрагам? Чье имя произносите вы? Но еще раз прошу вас: оставимте прошлое в покое, не применяйте ко мне тех странных взглядов, которых держитесь вы и Крейслер, обещайте мне не злоупотреблять доверием, оказанным вам князем Иренеем, не противьтесь мне в моих планах!
Мейстер Абрагам был так глубоко проникнут скорбными воспоминаниями о Кьяре, что он еле понял просьбу советницы и в возражение мог произвести лишь несколько бессвязных слов.
— Не отталкивайте меня, — продолжала Бенцон, — не отталкивайте меня, мейстер Абрагам! Вы, по-видимому, знакомы со многим, на самом деле гораздо более, чем я могла предполагать, но ведь возможно, что и я обладаю какой-нибудь тайной, которая окажется полезной для вас, возможно, что я в состоянии оказать вам сердечную услугу, о которой вы и не помышляете. Будемте вместе господствовать над этим двором, он настоятельно нуждается в руководительстве. Вы с чувством глубочайшей скорби восклицаете: "Кьяра"...
Сильный шум, донесшийся из замка, прервал слова советницы. Мейстер точно пробудился от каких-то сонных грез...
(М. прод.) ...могу сообщить следующее. Кот-филистер, даже тогда, когда он мучается жаждой, лакает молоко с блюдечка с самого краешка так, что не обмочит себе ни мордочку, ни бороду, он будет всегда благопристоен, потому что благопристойность для него важнее самого удовлетворения жажды. Если ты сделаешь визит коту-филистеру, он предложит тебе все, что только возможно, когда ты будешь уходить от него, уверит тебя в совершеннейшей своей дружбе, а потом тайком один съест все лакомые кусочки, которыми тебя не потчевал. Благодаря неизменной своей тактике, кот-филистер умеет занимать лучшее место решительно везде: и на чердаке, и в подвале он растянется с большим удобством, чем кто-либо. Он много рассказывает о своих прекрасных качествах и о том, как он, слава богу, не может пожаловаться, что судьба его обошла. Весьма пространно расскажет тебе, как он достиг своего прекрасного положения, и что он еще намерен сделать, чтобы добиться большего. Но если, наконец, выслушав его, и ты скажешь что-нибудь о своем менее блестящем положении, кот-филистер немедленно закроет глаза, прижмет уши к голове и притворится, что он спит или мурлыкает. Кот-филистер всегда держит свой мех в чистоте и опрятности, и даже, если он ловит мышей, отряхает лапки, проходя по сырым местам; если он при этом и упустит дичь, зато во всех событиях жизни останется изящным, порядочным, прилично одетым господином. Кот-филистер боится и избегает малейшей опасности; если ты, находясь в критическом положении, взываешь к нему о помощи, он рассыплется в трогательных уверениях, что дружба его к тебе неизменна, но в то же время засвидетельствует, что именно в тот момент, когда он был тебе нужен, у него случились дела и что он никак не мог оказать тебе помощь в виду некоторых соображений. Вообще все поведение, все поступки кота-филистера зависят от тысячи различных соображений. Если даже какой-нибудь маленький мопс укусит его в хвост самым чувствительным образом, он будет вежлив и учтив по отношению к нему, чтобы не испортить отношений с дворовой собакой, протекцией которой пользуется этот мопс... и только ночью, под покровом тьмы, он решится выцарапать глаза своему врагу. На следующий день он от всего сердца будет жалеть дорогого друга-мопса, возмущаясь предательской низостью коварных врагов. Все "соображения", на которые ссылается кот-филистер, очень похожи на искусную лисью нору, дающую коту возможность улизнуть именно тогда, когда ты думаешь его изловить. Охотнее всего он остается дома, под печкой, вольный простор крыши причиняет ему головокружение. Вы видите теперь, друг Мурр, все это очень похоже на вас. Но я скажу вам еще, что кот-бурш всегда честно, открыто, бескорыстно готов помочь сердечному своему другу, что он не знаком ни с какими "соображениями", исключая соображений чести и справедливости — словом, кот-бурш является прямым антиподом коту-филистеру; я думаю, что после этого вы не будете колебаться ни минуты и, выйдя из состояния филистерства, захотите сделаться настоящим, добропорядочным котом-буршем.
Живо почувствовал я всю справедливость слов Муция. Я увидел, что, хотя слово "филистер" раньше было мне незнакомо, но я ясно представлял себе такой характер. Я не раз встречал уже этих мерзких филистеров, гнусных котов, вызывавших мое искреннее презрение. Тем более почувствовал я свое заблуждение, благодаря которому чуть было не попал в категорию презренных людей; я решил во всем последовать советам Муция и постараться сделаться истинным буршем котовского рода.
Один молодой человек, говоря с моим мейстером о вероломном друге, употребил относительно этого последнего какое-то странное, непонятное для меня выражение, он назвал его равнодушнейшей скотиной. Мне показалось, что это выражение весьма подходит в применении к филистеру, и я спросил об этом друга Муция. Но только я выговорил слово "равнодушнейший", как Муций подпрыгнул с громким хохотом и, крепко обнимая меня, воскликнул:
— Дорогой друг мой, я вижу теперь, что ты меня прекрасно понял. Именно, равнодушнейший филистер! Это такая подлая натура, которая возмущается против всяких благородных стремлений! Мы должны гнать и преследовать ее везде, где только встретим. Да, милый Мурр, ты выказал теперь искреннее влечение ко всему великому и прекрасному. Прижмись еще раз к этой груди, в ней бьется верное немецкое сердце!
С этими словами Муций опять обнял меня и сообщил, что в ближайшую ночь он думает ввести меня в общество буршей. В полночь я должен быть на крыше, он отведет меня на банкет, который будет устроен одним синьором котовской породы по прозванию Пуфф.
В комнату вошел мейстер. Я вскочил по привычке со своего места, стал ласкаться и кататься по полу, желая засвидетельствовать перед ним свои радостные чувства. Муций также уставился на него глазами, выражавшими довольство. После того как мейстер почесал мне голову за ухом, он осмотрелся в комнате и, найдя все в надлежащем порядке, сказал:
— Ну, это хорошо! Ваша беседа была тихая и мирная, как приличествует благовоспитанным людям. Это заслуживает награды.
Мейстер вышел через дверь, ведущую в кухню, и мы оба, угадывая его намерение, пошли за ним, испуская радостное "мяу-мяу-мяу". Действительно, мейстер отворил кухонный шкаф и вынул кости двух цыплят, мясо которых он съел вчера. Как известно, цыплячьи косточки, по нашим понятиям, являются самым гастрономическим кушаньем, какое только может существовать. Поэтому, когда мейстер подставил нам такое лакомое блюдо, в глазах Муция заблистало пламя радости, хвост его принял причудливые и грациозные извивы, а сам он испустил громогласное мурлыканье. Памятуя хорошо, что есть бездушный филистер, я придвинул к Муцию лучшие куски, шейки, внутренности, гузки, на свою же долю оставил более грубые кости. Когда мы покончили с цыплятами, я хотел было спросить Муция, не желает ли он чашку сладкого молока. Но твердо имея перед глазами образ бездушного филистера, я не сказал ни слова и вместо этого без всяких рассуждений выдвинул ее из-под шкафа, где она всегда находилась и, чокнувшись с Муцием, предложил ему полакать. Муций вылакал все до последней капли, потом пожал мне лапу и проговорил, между тем как на глазах его выступили светлые слезы:
— Друг мой Мурр, живя с лукулловской роскошью, вы, однако, открыли мне свое верное, честное, благородное сердце. Ничтожные мирские страсти не увлекут вас к презренному филистерству. Спасибо вам, сердечное спасибо!
Мы простились, обменявшись, по обычаю предков, честным немецким лапопожатием. Очевидно, для того чтобы скрыть свое глубокое волнение, невольно вызывавшее слезы на его глаза, Муций одним прыжком выскочил через открытое окно на близко находящуюся крышу. Даже меня, одаренного от природы великолепной способностью воспарять кверху, привел в крайнее изумление этот рискованный скачок; еще раз я нашел повод восхвалить свою породу, сплошь состоящую из ловких гимнастов, которые не нуждаются ни в балансирных шестах, ни в других каких-нибудь приспособлениях. Кроме того, друг мой Муций представил мне явное доказательство того, что нередко под грубой, отталкивающей внешностью скрывается нежное, теплое чувство.
Я вернулся назад в комнату мейстера и улегся под печку. Здесь в тишине уединения обдумывая прежнее состояние своей душевной жизни, я ужаснулся при мысли, что стоял на самом краю пропасти, и друг Муций, несмотря на свой взъерошенный мех, предстал предо мною как спасительный гений. Я должен был вступить в новый мир, должен был наполнить пустоту своего сердца и сделаться совершенно другим котом... Сердце мое забилось от боязливого и радостного предчувствия.
Еще задолго до наступления полночи, я попросил мейстера выпустить меня из комнаты, испустив обычное "мяу". — "Ступай, ступай, Мурр, — сказал он, открывая дверь, — я тебя не удерживаю. Из этого вечного спанья и лежанья под печкой не может выйти ничего путного. Ступай, тебе нужно увидеть общество. Быть может, ты встретишь юношей по своему вкусу и вы вместе позабавитесь и повеселитесь".
Ах, мейстер знал, что мне предстояла новая жизнь!
Когда, наконец, приблизилась полночь, явился Муций и повел меня по разным крышам, пока мы не дошли до одной, почти совершенно плоской итальянской крыши, где нас приветствовал радостными воплями целый десяток представителей котовской молодежи, одетых так же странно и небрежно, как и Муций. Этот последний представил меня своим друзьям, похвально отозвался о моих хороших качествах, о моей неподкупной честности, с необыкновенным выражением упомянул о том, как я радушно угощал его жареной рыбой, цыплячьими косточками, сладким молоком, и в заключение сказал, что я желаю вступить в их общество в качестве добропорядочного кота-бурша. Все изъявили свое согласие.
Последовали различные торжественные манифестации, о которых я, однако, умалчиваю. Благосклонный читатель моей породы, пожалуй, будет злобствовать и подумает, что я вступил в какой-нибудь запрещенный орден. Даю ему честное слово, что здесь не может быть речи ни о каком ордене, ни о каких-либо других вещах, безусловно связанных с тайным обществом, каковы: статуты, тайные символические знаки и прочее. Наш союз основывался исключительно на общности убеждений. Ибо каждый из нас, как оказалось, отдавал предпочтение сладкому молоку перед водой и жаркому перед хлебом.
После того как были окончены торжественные церемонии, я получил ото всех по братскому поцелую и лапопожатию, и все стали говорить со мной на "ты". Потом мы уселись за простую, но радостную трапезу, за которой последовала славная попойка. Муций приготовил хороший кац-пунш. Если какой-нибудь жизнерадостный представитель котовской молодежи пожелает узнать рецепт этого чудного напитка, я, к сожалению, не могу дать ему надлежащих указаний. Но достоверно, во всяком случае, что тонкий вкус напитка, равно как сокрушительная его крепость, могут быть получены преимущественно благодаря примеси селедочного рассола в большой дозе.
Засим сеньор Пуфф голосом, мощно грянувшим над окрестными крышами, затянул славную песню: "Gaudeamus igitur!" С отрадой подумал я в сердце своем, что я настоящий juvenis [Юноша — лат.] и совсем не захотел думать о tumulus [Могила, могильная насыпь, захоронение — лат.], которое мрачный рок редко дарует нашей породе в тихой мирной земле. Мы пели еще много других хороших песен, как, например, "Пусть там политики болтают". Наконец, сеньор Пуфф мощной лапой ударил по столу и возвестил, что теперь должна быть пропета настоящая песнь посвящения — Ессе quam bonum [Смотри, как славно — лат.]. Он тотчас сам дал тон и запел Ессе etc., etc. [И так далее, и все в том же роде — лат.]
Еще никогда я не слыхал этой песни, композиция которой задумана настолько же глубоко и таинственно, насколько исполнение чудно, музыкально и гармонично. Сколько мне известно, мейстер ничего об ней не знал. Однако многие приписывают эту арию великому Генделю, другие, напротив, утверждают, что она существовала еще задолго до Генделя, так как, сообразно с виттенбергскими хрониками, ее пели еще в то время, когда принц Гамлет был студентом. Но кто бы ее ни сочинил, все равно, произведение грандиозно и бессмертно, и в особенности заслуживает внимания то обстоятельство, что отдельные сольные партии, эпизодически вставленные в хор, побуждают исполнителей к самым грандиозным и неистощимым вариациям. Некоторые из таких вариаций, которые мне пришлось услыхать в эту ночь, я твердо удержал в памяти.
Когда хор кончил, один пятнистый черно-белый юноша запел:
Много разных песьих лиц
В мире кот увидит;
Нас, котов, боится шпиц,
Пудель ненавидит!
Хор:
Ессе quam etc., etc.
— Потом серый:
Кот-филистер на веку
Сто раз снимет шапку;
Кот-гуляка к козырьку
Не подносит лапку.
Ессе quam etc., etc.
— Хор:
Ессе quam etc., etc.
— Потом желтый:
Рыбка плавает в водах,
Птичка в небе мчится;
Сердце наше впопыхах
Им вослед стремится!
— Хор:
Ессе quam etc., etc.
— Потом белый:
Громким "мяу" огласим
Крыш уединенье;
Но галантность сохраним
Даже в опьяненьи!
— Хор:
Ессе quam etc., etc.
— Потом друг Муций:
Обезьяна иногда
Мнит с котом сравняться,
Но за нами никогда
Ей не угоняться!
— Хор:
Ессе quam etc., etc.
Я сидел рядом с Муцием, следовательно, теперь очередь была моя. Все соло, слышанные мною, до того отличались от стихов, которые я сочинял до сих пор, что я впал в беспокойство и боялся нарушить общий тон. Поэтому, когда хор кончил, я еще молчал. Некоторые уже подняли стакан и провозгласили: "Pro poena!" [Штраф! — лат.] Как вдруг я собрался с духом и грянул:
Лапу в лапу! Прочь, беда!
Будем смелы, братья!
Буршам — слава навсегда!
Их врагам — проклятья!
— Хор:
Ессе quam etc., etc.
Моя вариация встретила самые громкие, восторженные приветствия. Благородные юноши с шумными возгласами устремились ко мне, заключили в лапы, прижимая меня к взволнованным своим сердцам. И здесь также признали присутствие высокого гения в душе моей. Это был один из чудных моментов моей жизни! Потом мы провозгласили громкие тосты в честь славных великих котов, в особенности же тех, которые, несмотря на свое величие и славу, удалялись всякого филистерства, доказав это и словом, и делом. Затем мы расстались.
Пунш, однако, сильно подействовал на меня; мне чудилось, что крыши колеблются, я еле мог держаться на ногах, употребляя свой хвост, как балансирный шест. Верный Муций, заметив, в каком я состоянии, взял меня под лапу и благополучно провел домой через слуховое окно.
В голове у меня страшно шумело, и я долго не мог...
(Мак. л.) ...так же хорошо знал, как и проницательная фрау Бенцон, но, чтобы я получил от тебя известие именно теперь, именно сегодня, этого не предчувствовало мое сердце". Сказав это, мейстер Абрагам взял письмо, которое только что получил и по почерку которого он узнал руку Крейслера, положил его, не распечатывая, в ящик письменного стола и отправился в парк. Мейстер Абрагам уже с давних лет имел привычку не распечатывать письма, которые он получал, по целым часам, иногда даже по целым дням. Он рассуждал, что, если содержание письма безразличное, тогда все равно, когда его ни распечатать; если там какие-нибудь плохие известия, тогда, не читая их тотчас, можно провести еще несколько часов радостных или, по меньшей мере, спокойных; если же в письме приятные известия, солидный человек должен воздерживаться от слишком радостного чувства. Пишущий эти биографические повествования полагает, что, хотя стоическое хладнокровие мейстера Абрагама не подлежит никакому сомнению, тем не менее подобная привычка является известного рода боязнью проникнуть в тайну запечатанного письма. Получать письма — совершенно своеобразное удовольствие, и потому, как замечает один остроумный писатель, нам чрезвычайно приятны те лица, которые являются непосредственными виновниками этого удовольствия, именно — почтальоны. Пишущий сии строки помнит, как некогда во время пребывания в университете он, после долгих и напрасных ожиданий получить какие-либо известия от одной дорогой особы, со слезами на глазах умолял почтальона принести письмо из родного города, обещая дать за это хорошее вознаграждение. Почтальон с лукавой миной обещал исполнить просьбу и действительно через несколько дней принес письмо, притом вид у почтальона был такой торжественный, как будто бы получение письма было делом его личной предприимчивости, — понятно, что он получил надлежащее вознаграждение! Но, быть может, биограф слишком подчиняется чувству самообмана: он не знает, свойственно ли такое чувство и благосклонному читателю, испытывает ли читатель некий трепет, когда ему приходится распечатывать письмо. Весьма вероятно, что в данном случае нами овладевает чувство беспокойства перед темным грядущим, нам страшно тайны, которую разоблачит малейшее движение нашей руки. Сколько чудных надежд разбивается после того, как роковая печать сломана, сколько жарких стремлений угасает навсегда! На ничтожном листке бумаги мы прочли какое-то таинственное проклятие... и что же — сад, где мы думали совершать поэтические прогулки, вдруг утратил всю свою красоту, жизнь предстала перед нами, как безутешная пустыня. Если, действительно, хорошо собраться с духом, прежде чем заглянешь в будущее, тогда привычка мейстера Абрагама заслуживает извинения; той же привычкой обладает и автор данной биографии, именно с той поры его жизни, когда он получал письма, похожие на ящик Пандоры: едва только он их раскрывал, на него сыпались тысячи несчастий. Но хотя мейстер Абрагам ушел гулять в парк, не распечатав письма, благосклонный читатель должен тем не менее теперь же узнать, что именно написал Иоганн Крейслер. Вот содержание письма:
"Дорогой мейстер!
"La fin couronue les oeavres!" [Конец венчает дело! — фр.] Мог бы я воскликнуть, наподобие лорда Клиффорда в шекспировском "Генрихе VI". Шляпа моя, сильно раненная, полетела в куст, а я вслед за ней упал навзничь. Кто падает таким образом в битве, тот редко встает. Однако, любезный мейстер, ваш Иоганн встал и немедленно. О тяжелораненом товарище, упавшем с моей головы, я не мог позаботиться, так как мне нужно было позаботиться кое о чем другом: я должен был посредством некоего прыжка уклониться от дула пистолета, направленного против меня шагах в трех. Кроме того, я сделал еще нечто, именно: из оборонительного положения перейдя в наступательное, я бросился прямо на стрелка и вонзил в него кинжал. Вы, мейстер, всегда упрекали меня в неспособности к историческому стилю, в наклонности к пышным фразам и ненужным отступлениям. Но что скажете вы о подробном описании моего итальянского приключения в зигхартсгофском парке, в княжеских владениях, которыми его светлость так кротко управляет, что для разнообразия позволяет даже разным бандитам хозяйничать в них?
Любезный мейстер, все сказанное представляет собой лишь беглый намек на содержание главы того исторического повествования, которое я намерен написать вам вместо ординарного письма. Относительно лесного приключения можно добавить лишь немногое. Рана в голову была поверхностная, и я немедленно решил не терять ни минуты. Но скажите мне, мейстер, — теперь же, или сегодня вечером, или завтра утром, — скажите, в чье тело вонзился мой кинжал? Мне было бы очень отрадно думать, что я пролил не обыкновенную человеческую кровь, а сиятельную, кажется, я не ошибаюсь в своем предположении.
Мейстер! Если это действительно так, судьба, значит, заставила меня совершить то, о чем мы говорили с вами в рыбачьем домике! Быть может, этот маленький клинок, поднятый мною для самозащиты, был незримым мечом Немезиды, всегда мстящей за пролитую кровь! Напишите мне обо всем, мейстер, а главное, сообщите, что это за оружие, которое вы дали мне? Почему оно имеет такое магическое действие? Впрочем, нет, нет, не говорите мне о нем ни слова! Пусть этот образ Медузы, пред чьим видом каменеет грозное злодеяние, останется для меня самого необъяснимой тайной. Мне кажется, что ваш талисман потеряет свою силу, если я узнаю его секрет! Поверите ли вы мне, мейстер: до сих пор я еще не решился хорошенько взглянуть на портрет, который вы мне дали! Придет час, и вы расскажете мне все, и я возвращу вам талисман. Итак, пока ни слова! Будем продолжать историческое повествование. Вонзив кинжал в неизвестного любителя стрельбы и видя, что он упал безмолвно на землю, я тотчас же с поспешностью Аякса бежал прочь, ибо услыхал приближающиеся голоса и подумал, что опасность еще не миновала. Мне хотелось скрыться в Зигхартсвейлер, но благодаря ночной темноте я сбился с дороги. Я перелезал через овраги, взбирался на крутые пригорки и, наконец, в полном изнеможении опустившись в чаше кустарника, забылся мертвым сном. Вдруг, точно все засверкало перед моими глазами, сильная режущая боль заставила меня пробудиться. Из раны открылось кровотечение. Сделав, с помощью своего платка, перевязку, которая могла бы послужить рекомендацией самому опытному военному хирургу, я весело и радостно осмотрелся кругом. Недалеко от меня виднелись развалины какого-то внушительного замка. Я был в Гейерштейне. Это вызвало во мне немалое удивление.
Рана больше не болела, я чувствовал себя бодрым и вышел из кустарника, служившего мне ночным ложем. Солнце бросало на луг и на лес косвенные лучи, точно оно посылало радостный утренний привет. Пробудившиеся птички купались в прохладной росе и с громким чириканьем порхали среди кустов. Внизу, подо мною, лежал Зигхартсгоф, еще объятый ночным туманом, но скоро последний покров рассеялся, и деревья предстали предо мною, облитые трепетным золотом. Озеро, находящееся в парке, походило на зеркало, испускавшее ослепительный блеск: точно маленькое беленькое пятнышко, виднелся рыбачий домик, даже мост совершенно явственно выделялся из зелени. Вчерашний день показался мне далеким прошлым, от которого у меня не осталось ничего, кроме скорбного и в то же время сладкого воспоминания о чем-то навеки утраченном. Я слышу, мейстер, ваш возглас: "Зачем ты болтаешь пустяки? Что ты утратил?"
Ах, мейстер, еще раз я представляю себя стоящим на вершине Гейерштейна, еще раз, как могучий орел, взмахивавший своими крыла-ми, я простираю руки, и хочется мне улететь туда, где живут волшебные чары, где любовь, не знающая условий времени и пространства, вечная, как мировой дух, вспыхнула предо мной, воплотившись в небесные звуки, полные неги, тоски и желания! Пусть люди думают обо мне что хотят, но я должен сказать вам, мейстер, что у меня в голове нет ничего, кроме звуков, а в сердце ничего, кроме гармонии! Но, однако, я должен приступить опять к моему историческому рассказу.
Я расслышал вдали пение сильного мужского голоса. Оно все больше и больше приближалось ко мне. Вскоре я увидал бенедиктинского монаха. Он спускался по горной тропинке и пел латинский гимн. Остановившись недалеко от меня, он перестал петь, вытер платком лицо и, осмотревшись кругом, скрылся в кустах.
Мне захотелось присоединиться в нему; монах был весьма упитан, зной усиливался, и я подумал, что странник, вероятно, отыскивал себе местечко в тени. Предположение мое было справедливо: приблизившись к одному из кустов, я увидел, что святой муж уселся на камень, обросший мхом. Более высокий обломок скалы, вздымавшийся как раз напротив, служил монаху столом. Разостлав на нем белый платок, странник вынул из своей дорожной сумки хлеб и какую-то жареную птицу и начал уписывать все это с большим аппетитом. "Sed praeter omnia bibendum quid!" [Но прежде всего надо выпить! — лат.] — воскликнул он, обращаясь к самому себе и наливая из плетеной бутылки вино в серебряный стаканчик. Только что хотел он выпить, как я подошел к нему с возгласом: "Да благословенно будет имя Божие!" Держа стаканчик у рта, монах взглянул на меня, и в это мгновение я узнал в нем моего старого закадычного друга из бенедиктинского аббатства в Канцгейме, это был честный патер и praefectus chori [Регент хора — лат.] Гилариус. "Господи Иисусе Христе!" — воскликнул он, вытаращив на меня глаза. Я тотчас вспомнил о моем головном уборе, быть может, придававшем мне совсем особенный вид, и начал: "О, достопочтеннейший и дражайший друг мой Гилариус! Не считайте меня за какого-нибудь беглого бродягу или разбойника, ибо я не кто иной, как ваш нежнейший, закадычнейший друг, капельмейстер Иоганн Крейслер!"
— Клянусь святым Бенедиктом! — воскликнул радостно патер Гилариус. — Я узнал вас сразу! Ведь это вы, великолепный композитор и мой прекрасный друг! Но, per Diem [Бога ради — лат.], скажите мне, откуда и куда вы направляетесь? Что с вами случилось? Спрашиваю сие с удивлением, ибо предполагаю, что вы in floribus [Процветаете — лат.] при дворе великого герцога!
Без всяких предисловий я рассказал ему вкратце все, что со мной произошло, рассказал о том, как я был принужден вонзить свой кинжал в неизвестного джентльмена, пожелавшего пустить в меня пулю, причем высказал предположение, что это, вероятно, был итальянский принц Гектор.
— Ну, что же мне теперь делать? — спросил я его. — Вернуться ли назад в Зигхартсвейлер или... Посоветуйте мне, патер Гилариус!
Этой просьбой я закончил свой рассказ. Патер Гилариус, во время моего повествования испускавший возгласы вроде "Гм... так, так... эге... клянусь святым Бенедиктом!", потупил глаза и, пробормотав "Bibamus!" [Выпьем! — лат.], залпом выпил свой кубок. Потом он воскликнул со смехом:
— Правду говоря, капельмейстер, лучший совет, который я вам могу пока дать, это сесть рядом со мной и позавтракать. Предлагаю вам отведать от сих куропаток! Они застрелены лишь вчера достопочтенным братом Макариусом, который, как вы, верно, помните, попадает во всякую цель, если только он не задается целью спеть гимн. Если вам нравится соус, под которым приготовлена сия дичь, вы должны быть благодарны за это брату Эвсебиусу: он собственноручно изжарил куропатку для моего удовольствия. Что касается вина, оно может надлежащим образом усладить вкус беглого капельмейстера. Старейшее вино, carissime [Дражайший — лат.] Иоганес, старейшее вино из вюрцбургского госпиталя святого Иоанна. Ergo bibamus! [Итак, выпьем! — лат.]
Он налил свой кубок до краев и протянул мне. Не заставляя себя просить, я пил и ел как человек, весьма нуждающийся в подкреплении. Патер Гилариус выбрал для отдыха прекрасный, живописный уголок. Густая листва молодых берез роняла тень на цветущую лужайку, а лесной ручей со своими кристальными, холодными струями еще более усиливал освежительную прохладу. Уединенный, таинственный характер местности навеял мне на душу тихое спокойствие. Пока патер Гилариус рассказывал все, что произошло за последнее время в аббатстве, причем он не преминул пересыпать свою речь шуточками и забавной кухонной латынью, я прислушивался к лесным звукам, к пенью струй, говоривших со мной на своем особом языке, полном чудных мелодий. Патер Гилариус думал, что и озабочен всем происшедшим я потому безмолвствую. Наливши мне снова полный стакан вина, он сказал:
— Не падайте духом, капельмейстер! Вы пролили кровь, а кровопролитие, конечно, есть вещь греховная, однако distinguendum est inter et inter [Надо отличать одно от другого — лат.], каждому своя жизнь милее всяких благ: ведь она дается лишь в единственном числе. Вы защищали свою жизнь, а это отнюдь не запрещено церковью. Ни высокочтимый наш аббат, ни другой служитель церкви не откажет вам в отпущении грехов, если вы нечаянно вонзили кинжал хотя бы и в княжеские внутренности. Ergo bibamus! Vir sapiens non te abhorrebit Domine! [Итак, выпьем! Мудрый муж не отвернется от тебя, господин! — лат.] Но, дражайший мой Крейслер, если вы возвратитесь назад в Зигхартсвейлер, вам предложат гнуснейшие вопросы cur, quomodo, quando, ubi [Почему, как, когда, где — лат.], и, если вы захотите указать на смертоубийственное покушение со стороны принца, кто вам поверит? Ibi jacet lepus in pipere! [Вот где собака зарыта! — лат.] Но вы замечаете, капельмейстер, как... Однако bibendum quid... [Надо выпить — лат.]
Он опорожнил полный кубок и продолжал:
— Да, вы замечаете, капельмейстер, как добрый совет невольно приходит в голову, когда выпьешь славного старого винца? Я хотел сейчас отправиться в монастырь Всех Святых, чтобы ввиду предстоящих праздников запастись музыкой от тамошнего praefectus chori. Неоднократно уже я перерыл все свои ящики, ничего в них нет, кроме старья: что же касается музыки, сочиненной вами во время пребывания в аббатстве, она, конечно, прекрасна и нова, но не истолкуйте моих слов дурно, капельмейстер, она написана так замысловато, что нельзя глаз оторвать от партитуры. Если захочется стрельнуть взглядом в ту или другую хорошенькую дамочку и посмотреть через решетку, тотчас сделаешь ошибку, собьешься в такте, и стоп машина! Ad patibulum cum illis! [На виселицу их! — лат.] Итак, я хотел... Однако bibamus!
После того как мы оба выпили, наш разговор продолжался с новым воодушевлением.
— Desunt [Отсутствуют — лат.] те, которые отсутствуют, — проговорил патер Гилариус, — а те, которые отсутствуют, не могут быть допрашиваемы. Мне думается поэтому, что самое лучшее, если вы отправитесь сейчас со мной назад в аббатство. Если идти прямым путем, такое путешествие отнимет у нас всего часа два. Там вы будете вполне гарантированы против всяких розысков, contra hostium insidias [От вражеских козней — лат.]; я представлю вас в виде ходячей музыки, и вы можете оставаться в аббатстве до тех пор, пока вам не надоест. Высокочтимый аббат снабдит вас всем необходимым. Вы оденетесь в тончайшее белье, а сверху украсите себя одеждой бенедиктинского монаха, которая будет вам очень к лицу. Но пока будет продолжаться наш путь, вам не нужно напоминать своей персоной раненого, изображенного на картине "Сострадательный самаритянин". Посему наденьте-ка мою дорожную шляпу, а я пока натяну на свою лысину капюшон. Bibendum quid, любезнейший!
Он осушил еще раз свой кубок, выполоскал его в ручье, быстро уложил все в дорожную сумку и, надев мне на голову свою широкополую шляпу, радостно воскликнул:
— Пойдемте, капельмейстер, мы будем идти не торопясь и придем как раз к тому времени, когда зазвонят Ad conventum conventuales [Собирайтесь, братья — лат.], то есть когда господин аббат сядет за стол.
Вы, конечно, понимаете, дорогой мейстер, что я не имел решительно ничего против предложения веселого патера Гилариуса, напротив, мне очень улыбалась перспектива отправиться в такое мирное и тихое пристанище.
Мы шли медленно, продолжая обмениваться различными замечаниями, и прибыли в монастырь именно к обеду, как предсказывал патер Гилариус. Чтобы предупредить излишние расспросы, патер Гилариус сообщил аббату, что, узнавши случайно о моем пребывании в Зигхартсвейлере, он счел лишним идти в монастырь Всех Святых и предпочел привести компониста, носящего в своем уме целый магазин музыкальных мелодий.
Аббат Хризостомус (помнится, я не раз вам рассказывал о нем) принял меня с тем радушием, которое свойственно только людям жизнерадостным. Решение патера Гилариуса ему очень понравилось. И вот я превратился в истого бенедиктинского монаха, сижу себе в высокой, просторной комнате, в главном здании аббатства, и тщательно работаю над разными вечернями и гимнами, записываю наброски для торжественной обедни, учу подростков-певчих, стою за решеткой и дирижирую хором. Я в полном уединении; мне приходит на ум Тартини, который, опасаясь мести со стороны кардинала Корнаро, бежал в ассизский монастырь миноритов, где его, наконец, открыл, по истечении нескольких лет, один падуанец: он совершенно случайно увидал утраченного друга, когда порыв ветра на мгновение распахнул занавеску, скрывающую хор от посетителей церкви. То же самое могло бы произойти со мной и с вами, мейстер; однако я должен был известить вас о своем местопребывании, иначе вы могли подумать бог знает что.
Может быть, шляпу мою нашли и много удивлялись, куда же затерялась голова? Мейстер! Мою душу осенило необычайное спокойствие; быть может, я надолго останусь в этой тихой пристани! Недавно, гуляя в монастырском саду, около небольшого озера, находящегося в нем, и видя, как в воде, рядом со мной, движется мое собственное изображение, я проговорил: "Человек, расхаживающий там внизу, весьма спокоен и рассудителен, он не хочет больше предаваться расплывчатым фантастическим снам, напротив, он хладнокровно и твердо держится раз намеченного пути; как хорошо, что человек этот я сам!" Из другого озера на меня некогда глянул роковой двойник... Но будет, будет об этом! Мейстер, когда вы будете мне писать, не называйте ничьих имен, не рассказывайте мне ничего, не говорите даже, кого я проколол кинжалом, но о себе напишите побольше! Братья-монахи начинают сходиться для спевки, я кончаю мое историческое повествование, кончаю и письмо. Живите счастливо, добрый мой мейстер! Не забывайте меня!
Ваш etc., etc".
Бродя одиноко в отдаленных запущенных аллеях парка, мейстер Абрагам размышлял о судьбе своего возлюбленного друга, размышлял о том, как, едва найдя Крейслера, он тотчас же его потерял. Мейстер видел пред собою маленького мальчика Иоганна, который жил у старого дяди в Гениэнсмюле и с гордым видом барабанил по клавишам, разыгрывая своими маленькими ручонками труднейшие сонаты Себастьяна Баха. Мейстер вспоминал, как он за это тайком клал в карман мальчику целые пакеты сластей. Ему чудилось, что все это происходило лишь несколько дней тому назад, и странно было ему подумать, что этот мальчик был ни кто другой, как Иоганн Крейслер, запутавшийся теперь в самые сложные отношения. Но вместе с мыслью о прошлом и о таинственных осложнениях настоящего, перед мейстером встала картина его собственной жизни.
Отец мейстера Абрагама, упрямый, суровый человек, почти насильно заставил его заняться органным мастерством, которым и сам старик занимался всю жизнь. Старик требовал, чтобы орган был всегда приготовлен самим мастером, а не подмастерьями. Поэтому ученики его, прежде чем приступить к изготовлению таинственного механизма, обязаны были пройти предварительную стадию работ столярных, слесарных... Старик заботился главным образом о прочности инструмента. Относительно же тона, относительно души инструмента он не прилагал никаких стараний, благодаря чему звук органов, изготовлявшихся у него, отличался резкостью и пронзительностью. Кроме того, старик всецело предавался различным старомодным ухищрениям. Так, например, на одном органе он сделал изображения Давида и Соломона. Во время игры изображения эти вертели головами, выражая крайнее изумление. Точно так же на каждом инструменте были неизбежные ангелы, играющие в трубы и бьющие в литавры, были петухи, хлопающие крыльями и поющие во все горло, и многое другое. Нередко Абрагам, чтобы смягчить строгого отца и избавиться от заслуженных или не заслуженных побоев, должен был изобрести какое-нибудь новое ухищрение, заставить традиционного петуха пропеть какое-нибудь особенно замысловатое ку-ка-ре-ку. С нетерпеливой тревогой ожидал Абрагам того времени, когда сообразно с обычными требованиями ремесла он должен будет отправиться странствовать. Это время наконец пришло, и Абрагам оставил родительский дом с тем, чтобы никогда более в него не возвращаться.
Во время странствий, предпринятых им с другими подмастерьями, большей частью грубыми, необузданными сорванцами, он однажды пришел в Шварцвальден, в аббатство святого Блазиуса, и услышал там знаменитый орган старого мастера Иоганна Андреаса Зильбермана. Наслаждаясь мощными, звучными аккордами, Абрагам впервые узнал очарование гармонии, проникающей всю душу, и с этого мгновения он с любовью отдался тому ремеслу, которым раньше занимался с отвращением. Вся прежняя жизнь показалась ему жалкой и ничтожной. Он приложил теперь все свои силы к тому, чтобы вырваться из узкой мелкой среды. Его природный ум, прекрасные способности к усвоению дали ему возможность двигаться быстрыми шагами в сфере научного образования, и, однако, нередко он чувствовал несносные последствия прежнего воспитания, последствия жизни среди низости и тины. Личность Кьяры и связь с этим странным и загадочным существом была вторым светлым моментом его жизни: таким образом и ощущение музыкальной гармонии, и сладкое чувство любви произвели свое облагораживающее влияние на грубую, но здоровую, поэтическую натуру. Благодаря случайности или, вернее сказать, благодаря искусству в механических ухищрениях, юноша Абрагам был перенесен в совершенно иную обстановку, покинул навсегда кабачки и харчевни, где атмосфера насыщена табачным дымом и звуками непристойных песен. Вступив в новую среду, совершенно чуждую, Абрагам сохранил свое положение исключительно в силу известной природной самоуверенности, которая с годами росла все больше и, будучи следствием ясного ума и едкой иронии, заставляла всех питать к Лискову искреннее уважение. Ничего нет легче, как производить импонирующее впечатление на людей высокопоставленных, которые почти никогда не оправдывают своей репутации. Именно об этом думал в данную минуту мейстер Абрагам, вернувшись с прогулки в свой рыбачий домик.
Воспоминания о монастырской церкви Святого Блазиуса и об утраченной Кьяре навеяли на него глубокую, непривычную грусть.
"Отчего, — думал он, — рана, которая, по-видимому, зажила, до сих пор продолжает болеть? Зачем и теперь я увлекаюсь пустыми мечтами, отдаюсь обманчивым чарам злого духа?"
Смутное болезненное предчувствие какой-то опасности овладело мейстером, но, подумав о лживой репутации высокопоставленных особ, он не мог удержаться от смеха и весело принялся за чтение письма, полученного от Крейслера.
В княжеском замке в это время происходили странные вещи. Лейб-медик восклицал:
— Удивительно, непостижимо! Ни теория, ни практика не дают никаких указаний относительно подобного случая!
Княгиня говорила:
— Этого нужно было ожидать! Никакое осуждение не может коснуться репутации принцессы!
Князь гневался:
— Разве же я не запретил этого строго-настрого? Но, должно быть, вся crapule прислуживающих ослов лишена чувства слуха! Хорошо же, теперь сам обер-гофмейстер должен будет смотреть, чтобы у принца никогда больше не было пороху в руках!
В то же время советница Бенцон восклицала:
— Слава Богу, она спасена!
Между тем принцесса сидела в своей спальне у окна и брала отрывочные аккорды на гитаре, которую Крейслер некогда бросил в куст и получил назад "освященной" из рук Юлии. На софе сидел принц Игнациус, плакал и кричал "Больно, больно!", а Юлия, сидя перед ним, тщательно терла сырой картофель в серебряное блюдечко.
Все это находилось в логической связи с удивительным случаем, находившимся, по справедливому выражению врача, вне всяких указаний теории и практики. Принц Игнациус, как уже давно известно благосклонному читателю, продолжал неизменно сохранять милую шаловливость шестилетнего ребенка и живейшую наклонность к детским играм.
Больше всего он любил маленькую металлическую пушку. Играть ею, однако, приходилось ему очень редко, ибо для этого нужно было много принадлежностей: достать сразу и порох, и дробь, и птичку представлялось затруднительным. Если же принцу случалось всем этим раздобыться, он выстраивал свои войска во фронт, судил военным судом маленькую птичку, поднявшую бунт в утраченных владениях князя, потом привязывал ее к подсвечнику, приклеив ей к груди билетик с изображением черного сердца, заряжал пушку и подвергал изменницу расстрелу. Если после выстрела смерть не была мгновенной, принц с помощью перочинного ножика довершал достойную казнь государственной преступницы.
Десятилетний сын садовника Фриц достал принцу хорошенькую пеструю коноплянку, получив за нее обычную крону. В отсутствии егерей Игнациус забрался в их помещение, отыскал там мешочки с порохом и дробью и запасся всем необходимым. Он хотел уже приступить к экзекуции, не терпевшей отлагательства ввиду отчаянных попыток ускользнуть, выказанных пестрой чирикающей изменницей. Вдруг ему пришла в голову мысль, что необходимо позабавить зрелищем казни принцессу Гедвигу, сделавшуюся за последнее время такой послушной. Взяв в руку ящичек с войсками, а в другую — пушку и птичку, принц проскользнул в комнату Гедвиги, соблюдая всяческие предосторожности, ввиду запрещения князя входить к принцессе. Гедвига, одетая, лежала на своей постели, продолжая находиться в каталептическом состоянии. К несчастью, или, вернее, к счастью, камер-фрау только что вышла из комнаты.
Недолго думая, принц привязал птичку к подсвечнику, выстроил армию, зарядил пушку, потом поднял принцессу с постели, подвел ее к столу и объяснил, что она должна представлять из себя командующего генерала, а он, со своей стороны, возьмет на себя роль сиятельного распорядителя и откроет артиллерийский огонь, долженствующий убить бунтовщика. Но принц зарядил пушку слишком сильно, кроме того, от преизбытка чувств он рассыпал порох по всему столу. Последовал громкий выстрел, рассыпанный порох вспыхнул, принц получил довольно сильный ожог и закричал изо всей силы, совсем не заметив, что принцесса в момент выстрела как сноп упала на пол. Выстрел раздался по всем коридорам. Прислуга, придворные — все устремились в комнату принцессы, предчувствуя какое-нибудь несчастие, даже князь и княгиня прибежали вместе с прислугой, позабывши всякий этикет. Камеристки подняли принцессу с полу и положили ее на постель, прислуга побежала за лейб-медиком. Князь, увидев на столе разную военную амуницию, тотчас понял, в чем дело, и с гневно сверкающим взором сказал принцу, продолжавшему громко плакать:
— Вот видишь, Игнац, к чему приводят твои глупые проделки! Вели положить себе мази на ожог и не смей реветь, как уличный мальчишка! Выпороть бы тебя розгами но...
Князь умолк, губы его дрогнули, затем, испустив несколько нечленораздельных звуков, он с важностью вышел из комнаты. Глубокий ужас охватил всю прислугу: лишь в третий раз в жизни князь говорил принцу "ты", "Игнац", и каждый раз при этом он выказывал дикий, неукротимый гнев.
Когда лейб-медик объяснил, что наступил кризис и можно надеяться на полное и скорое выздоровление принцессы, княгиня весьма хладнокровно сказала:
— Dieu soit loue! [Хвала Господу! — фр.] Сообщите мне дальнейшие новости.
После сего она заключила принца в свои объятия, утешила его самыми нежными словами и последовала за князем.
В это самое время в замок приехала Бенцон с Юлией с целью посетить несчастную Гедвигу. Услыхав о происшедшем, обе поспешили в комнату больной. Советница опустилась на колени около постели, взяла принцессу за руку и стала смотреть ей в глаза. Юлия начала горько рыдать, думая, что ее нежная подруга умирает. Вдруг Гедвига глубоко вздохнула и проговорила глухим, еле слышным голосом:
— Он умер?
Принц Игнац, несмотря на свою боль, перестал плакать и воскликнул с радостным хихиканьем по поводу удавшейся экзекуции:
— Да, да, умер, убит наповал, прямо в сердце!
— Я это знала... — сказала принцесса, закрывая глаза. — Я видела каплю крови, вылившуюся из его сердца. Она упала ко мне в грудь, я оцепенела, как холодный кристалл, и только эта капля жила в моем трупе.
— Гедвига, — начала советница нежным голосом, — Гедвига, стряхните с себя чары злого сна! Гедвига, вы узнаете меня?
Принцесса сделала легкий знак рукой, как бы желая сказать, чтобы ее оставили одну.
— Гедвига, — продолжала советница, — Юлия здесь!
Лицо Гедвиги озарилось бледной улыбкой. Юлия наклонилась и тихонько поцеловала ее в безжизненные губы.
— Теперь все прошло, — прошептала Гедвига чуть слышно, — я чувствую, что через несколько минут совершенно поправлюсь.
Никто еще не позаботился принять какие-либо меры относительно маленького государственного изменника: с растерзанной грудью он лежал на столе. Только теперь Юлия увидела его и тотчас догадалась, что принц Игнац опять забавлялся таким отвратительным для нее способом. Вся вспыхнув, она воскликнула:
— Принц, как вам не стыдно? Что сделала вам бедная птичка? За что вы ее убили? Это глупая, гадкая игра! Вы давно обещались мне никогда больше так не играть, что же вы не держите свое слово? Если вы хоть раз еще сделаете такую вещь, никогда не буду расставлять ваших чашек, никогда не буду вам рассказывать историю морского царя!
— Не сердитесь, фрейлейн Юлия, — простонал принц, — ради бога не сердитесь! Эта шельма наделала много разных штук, она тайком отрезала фалды у всех моих солдат и, кроме того, затеяла бунт... Ах как больно, ах как больно!..
Советница посмотрела на принца и Юлию, и на лице ее показалась какая-то странная улыбка. Потом, обращаясь к Игнац, она воскликнула:
— Чего вы так кричите! Ведь вы чуть-чуть обожгли себе пальцы! Однако, действительно, этот доктор никогда не может приготовить вовремя мазь. Да, впрочем, и без мази все пройдет: нужно приложить к ожогу сырой картофель.
Бенцон пошла было из комнаты, но тотчас же, точно вспомнив что-то, вернулась назад и, обняв Юлию, сказала:
— Милое дитя мое, ты всегда будешь на своем месте; бойся только сумасшедших эксцентричных глупцов, в их обольстительных речах постоянно кроется что-нибудь дурное.
С этими словами она вышла из комнаты, еще раз взглянув на принцессу, которая, по-видимому, задремала.
Вошел врач, неся в руках огромнейший пластырь и рассыпаясь в уверениях, что уже давно ожидал светлейшего принца в его комнатах, что никак он не мог надеяться найти его здесь, в этой спальне...
Тут врач приблизился к принцу со своим пластырем, но в то же время одна из камеристок, принесшая несколько крупных картофелин на серебряном блюдечке, заступила доктору дорогу и начала говорить, что лучшее средство против всяких ожогов — это сырой тертый картофель.
— Я сама натру его для вас и приготовлю вам пластырь, — проговорила Юлия, беря блюдечко из рук камеристки.
— Ваша светлость, — воскликнул испуганный врач, — подумайте! Домашнее средство против ожога пальцев такой высокой особы! Искусство, только одно искусство может помочь в данном случае!
Он снова ринулся было к принцу, но тот отпрянул от него с возгласом:
— Прочь, прочь! Пусть фрейлейн Юлия приготовит мне пластырь! Искусство может убираться вон!
Искусство откланялось и удалилось, унося свои препараты и бросая злобные взгляды на камеристок.
Дыхание принцессы все более и более учащалось, Юлия с удивлением...
(М. прод.) ...уснуть. Я перекатывался на своей постели с боку на бок, принимая самые разнообразные позы: то вытягивался во всю длину, то свертывался клубком, то клал голову на лапки, красиво изгибая свой хвост и закрывая им глаза, то повертывался на бок, вытягивал лапы, как палки, и свешивал хвост с постели, придавая ему позу безжизненного равнодушия. Все, все напрасно! Видения мои становились все фантастичнее и фантастичнее; наконец, я впал в особое состояние бреда, которое нужно назвать не сном, а скорее борьбой между сном и бодрствованием, как справедливо утверждают Мориц, Давидсон, Нудов, Тидеман, Вингальт, Рейль, Шуберт, Клюге — словом, все физиологи, которые писали о сне и которых я не читал.
Солнце уже ярко светило в комнату мейстера, когда ко мне возвратилось сознание и я вполне пробудился от бреда, очнулся от борьбы между сном и бодрствованием. Но каково же было мое пробуждение! О, юноша-кот, читающий эти строки, навостри хорошенько уши и будь весь — внимание, дабы от тебя не ускользнула мораль события! Прими к сердцу все, что ты узнаешь о моем состоянии, несказанную безутешность которого я могу пред тобой изобразить лишь слабыми красками! Повторяю тебе, прими слова мои к сердцу и будь осторожен, когда в первый раз тебе придется пить кац-пунш в обществе буршей! Лакомься им осторожно, а если другие будут протестовать, сошлись на мой опыт! Да будет кот Мурр твоим авторитетом. Надеюсь, что каждый признает его!
Итак, прежде всего касательно физического моего состояния: должен признаться, что не только я чувствовал себя весьма вяло, но, кроме того, меня терзала какая-то странная меланхолия; причиной того было дурное состояние моего желудка, который не мог делать свое привычное дело, а только наполнялся бесполезным урчаньем; в этом болезненном процессе принимала участие и вся нервная узловая система, мучительно сотрясавшаяся от физического хотения, соединенного с бессильной немощью. О, ужасная, несказанная пытка!
Но, пожалуй, еще более мучений причиняло мне мое психическое состояние. Я не мог отнестись с порицанием ко вчерашним событиям, а между тем мной овладело смутное раскаяние, соединенное с малопонятным презрением ко всем благам земным, с чувством равнодушия по отношению ко всем великим дарам природы, как то: мудрость, рассудок, остроумие и прочее. Величайшие философы, талантливейшие поэты представлялись мне пошлыми куклами, шутами, и — что всего хуже — я простер свое презрение даже на собственную личность, мне показалось, что я — не больше, как самый обыкновенный, жалкий кот-мышатник. Нет сознания более уничижительного. Я повергся в безутешную скорбь, мне казалось, что я попал в великую беду, вся наша земля представлялась мне юдолью плача. Зажмурив глаза, я горько заплакал!
— Ты подгулял, Мурр, и у тебя сквернейшее расположение духа! Да, да, обычная штука! Эх, братец, выспись-ка хорошенько: все как рукой снимет!
Так говорил мне мейстер, когда, не прикасаясь к завтраку, я испустил несколько жалобных звуков.
О, мейстер! Он и не знал о причине моих страданий! Он и не подозревал, как буршество в соединении с кац-пуншем действует на сердце чувствительное!
Должно быть, наступал уже полдень, а я все еще не решался покинуть постель. Вдруг передо мной предстал друг мой Муций — как только он ухитрился проникнуть ко мне, не понимаю. Я стал ему жаловаться на свое невыносимое состояние, но, вместо того чтобы пожалеть и утешить меня, как я рассчитывал, он разразился оглушительным хохотом и воскликнул:
— Хо-хо, брат Мурр, это все пустяки, ты вовсе не болен, это только кризис, необходимый при переходе от пошлого, мальчишеского филистерства к состоянию зрелого буршества. Ты еще не привык к банкетам! Но, сделай милость, не говори ни слова мейстеру о своих страданиях! Наша порода и без того уже приобрела дурную репутацию, благодаря такой мнимой болезни; злоязычный человек дал этому недомоганию имя, порочащее честь нашего рода, не хочу его повторять. Однако соберись с силами и встань. Пойдем со мной! Свежий воздух подействует на тебя благотворно. Кроме того, тебе нужно первым делом опохмелиться. Ступай же, ты по опыту узнаешь, что это за штука.
Друг Муций пользовался неограниченной властью надо мной, с тех пор как извлек меня из сферы филистерства: я должен был исполнить его желание. С трудом поднявшись на ноги, я потянулся, насколько позволяли мне мои ослабевшие члены, и последовал за верным другом на крышу. Мы прошлись несколько раз взад и вперед, и действительно я почувствовал себя лучше. Затем Муций отвел меня за дымовую трубу, и там я должен был, несмотря на протесты со своей стороны, выпить две-три рюмки чистого селедочного рассола. Это-то и было опохмеление, о котором говорил мне Муций. Волшебно и чудно было влияние этого сильнодействующего средства! Могу ли я все описать? Утихли ненормальные боли в желудке, умолкло урчание, успокоилась ганглиозная система, снова я понял все прелести жизни, понял, что значит наука, мудрость, рассудок, остроумие. Снова я сделался самим собой, превратился опять в великолепного, превосходного кота Мурра.
О, природа, природа! Что же это значит, что два-три лишних глотка, выпитые легкомысленным котом в состоянии игривой необузданности, могут вызвать бунт против тебя, могут возмутить все против твоего зиждительного гения? Не говоришь ли ты ясно этому коту, что земной мир со всеми своими радостями — каковы жареная рыба, цыплячьи косточки, размазня и прочее, — есть наилучший из миров, а сам он, кот, — лучшее создание, ибо все земные радости сотворены только для него?
Однако не следует упускать из внимания одного обстоятельства: кот, философически настроенный, должен сознавать глубоко и интенсивно, что упомянутое страдание есть только противовес, обусловливающий благодетельную реакцию, которая вполне необходима для развития бытия; следственно, страдание сие неизбежно проистекает из самого принципа вечного мироздания. Опохмеляйтесь же, о юноши котовской породы, и старайтесь обретать утешение в этом философически-эмпирическом тезисе, выработанном вашим ученым, глубокомысленным собратом!
Не могу не сообщить, что вслед за всем вышеизложенным, я в течение некоторого времени предавался веселому образу жизни, разгуливая по окрестным крышам в обществе Муция и других честнейших бравых буршей — белых, желтых и пестрых.
За сим приступаю к рассказу о происшествии, имевшем весьма важные для меня последствия.
Однажды в прекрасную лунную ночь, когда я с приятелем Муцием направлялся к знакомым буршам на пирушку, со мной повстречался тот самый черно-серо-желтый изменник, низости которого я обязан утратой моей милой Мисмис. Кажется, я несколько оторопел при виде ненавистного соперника, которому я некогда должен был уступить позорнейшим образом. Во всяком случае верно то, что он прошел совсем рядом со мной, не кланяясь и даже, как почудилось мне, улыбаясь насмешливо, как бы сознавая свое превосходство. Вспомнил я об утраченной Мисмис, об оскорбительных побоях, и кровь закипела в моих жилах. Муций заметил мое взволнованное состояние. Когда я сообщил ему свои наблюдения, он согласился со мной и сказал:
— Да, да, это, брат, верно. Он состроил ужасную харю, когда шел мимо тебя, я думаю, что он просто хотел тебя тушировать. Впрочем, мы скоро разузнаем это дело в точности. Если я не ошибаюсь, пестроцветный филистер завязал здесь поблизости новую интрижку: каждый вечер он шляется по этой крыше. Подождем немного, быть может, мсье донжуан отправится скоро назад, тогда все выяснится.
И действительно, немного погодя пестрый негодяй показался опять, нагло выступая и еще издали смеривая меня презрительным взглядом. Гордо и бестрепетно устремился я ему навстречу; мы прошли друг мимо друга так близко, что хвосты наши ударились весьма нелюбезно. Я тотчас же остановился и, обернувшись, проговорил твердым голосом: "Мяу!" Он точно также остановился и, обернувшись с наглостью, заявил: "Мяу!" После этого мы разошлись.
— Несомненный туш, — гневно воскликнул Муций, — завтра же вызываю этого пестрого негодяя.
На другое утро Муций отправился к нему и спросил от моего имени, коснулся ли он моего хвоста. Тот велел мне ответить, что он коснулся моего хвоста! Затем я: "Если он коснулся моего хвоста, должен ли я принять это за туш". Затем он: "Пусть принимает за что хочет". Затем я: "Принимаю за туш". Затем он: "Да он и не знает, что такое туш". Затем я: "Отлично знаю, лучше даже, чем он". Затем он: "Очень мне нужно тушировать такого ничтожного человека". Затем я: "Все-таки принимаю это за туш". Затем он: "Мурр — глупый мальчишка". Затем я, чтобы превзойти его: "Если я глупый мальчишка, тогда ты — подлый шпиц!" За сим последовал решительный вызов.
(Примечание издателя. О, Мурр! Любезный кот мой! Или понятие о чести не изменилось со времени Шекспира, или ты повинен в писательской лжи, т. е. в такой лжи, которая должна придать твоему рассказу больше блеска и живости. Прелиминарии твоего дуэлиста, пестроцветного пенсионера, не являются ли настоящей пародией на отраженную семь раз ложь Пробштейна в комедии "Как вам будет угодно?". В этих прелиминариях мы видим все ступени постепенного перехода от вежливого вопроса к учтивой колкости, от грубого возражения к смелому отрицанию, кончая даже наглым противоречием. Мурр! Славный кот мой! Рецензенты обрушатся на тебя, но, по крайней мере, ты доказал, что читал Шекспира не без толку, а это извиняет многое.)
Откровенно говоря, я несколько смутился, когда получил серьезный вызов на царапанье. Я вспомнил, как жестоко обошелся со мной пестрый изменник, когда, обуянный ревнивым пылом, я напал на него. При чтении кровожадной записки я невольно побледнел. Муций, должно быть, заметил мое волнение.
— Ну, брат Мурр, — сказал он, — ты, кажется, немножко струхнул перед первой дуэлью?
Я не постеснялся открыть душу дорогому другу и сообщил ему о причинах своей тревоги.
— Эх, братец! — сказал Муций. — Ты совсем забыл, что в те времена, когда наглец оттузил тебя, ты еще был молокосос, мальчишка, между тем как теперь ты настоящий, бравый бурш. Кроме того, тогдашнюю твою борьбу с пестрым мерзавцем отнюдь нельзя назвать не только дуэлью, состоявшейся по всем правилам искусства, но и обыкновенным поединком. Это, братец, была просто-напросто филистерская потасовка, совершенно неприличная для серьезного кац-бурша. Заметь, Мурр: ничтожные люди, столь завистливые по отношению к нашим дарованиям, упрекают нас в позорной склонности к подлым, неприличным дракам и презрительно называют свои собственные драки — кошачьими. Уже по этому одному всякий добропорядочный, благовоспитанный кот всегда будет избегать поединков дурного тона. Итак, приятель, оставь все свои страхи и опасения, будь тверд и сохрани в душе гордое убеждение, что во время правильной дуэли ты отомстишь ему за все несправедливости, сумеешь исцарапать этого пестрого глупца так основательно, что он позабудет надолго свои любовные интрижки и пошлое фатовство. Однако позволь! Мне думается, что именно после всего происшедшего между вами поединок на царапанье будет недостаточным, нужно придумать что-нибудь более решительное — ну, там, кусанье, что ли. Надо поговорить об этом с буршами!
На ближайшем собрании буршей Муций изложил в превосходной речи инцидент, происшедший между мной и пестрым котом. Все единогласно одобрили мнение оратора, после чего я через Муция известил пестреца, что принимаю его вызов, но лишь на том условии, чтобы поединок происходил на кусанье в виду исключительности тяжкого оскорбления, мне нанесенного. Тот стал было отнекиваться, ссылаясь на тупость своих зубов, но, в конце концов, должен был принять мое условие, ибо Муций твердо и серьезно заявил ему, что здесь дело идет о решительном поединке, и что, если он откажется, тогда он, пестрец, будет не кто иной, как подлый шпиц.
Настала ночь дуэли. В урочный час я вместе с Муцием появился на крыше дома, находившегося на границе нашего округа. Вскоре пришел и мой противник в сопровождении статного кота: этот последний был, пожалуй, еще пестрее и обладал еше более дерзкой, вызывающей физиономией. Как мы могли догадаться, статный кот был секундантом моего противника: с этим закадычным своим другом он совершил вместе несколько походов и участвовал в завоевании амбара, за что и получил орден подпаленной ветчины. Кроме того, благодаря предусмотрительности Муция, о чем я узнал впоследствии, при дуэли была приглашена присутствовать маленькая светло-серая кошка, имевшая превосходные познания по хирургии и искусно залечивавшая самые опасные раны в короткий период времени. Было условлено, что дуэль будет состоять из трех прыжков. Если после третьего прыжка не произойдет ничего решительного, секунданты условятся, нужно ли продолжать новые прыжки или считать дело поконченным. Секунданты отмерили известное количество шагов, и мы сели друг против друга в должной позитуре. Сообразно с обычными правилами дуэли, наши секунданты испустили оглушительный вопль, и мы прыгнули друг на друга.
Только что я хотел схватить моего противника, как он вцепился в мое правое ухо и пребольно укусил его. Я не мог удержаться и против воли громко закричал.
— Разойдитесь! — воскликнул Муций.
Пестрый выпустил меня, и мы стали на свои места.
Новый визг секундантов, новый прыжок. Я думал, что теперь-то мне удастся хорошенько схватить моего противника. Но коварный присел и укусил меня в левую лапу так сильно, что кровь полилась крупными каплями.
— Разойдитесь! — воскликнул вторично Муций.
— Собственно говоря, — обратился ко мне вражеский секундант, — дело можно считать порешенным, так как благодаря серьезной ране вы, любезнейший, поставлены, так сказать, hors de combats [Вне битв — фр.].
Гнев и глубокая обида заглушили во мне всякое чувство боли. Я возразил, что третий прыжок покажет, насколько я лишен возможности бороться.
— Ну, что ж, — сказал он с насмешливой улыбкой, — если вы непременно хотите пасть от лапы вашего мощного, искусного противника, пусть исполнится ваше желание.
Муций между тем воскликнул, ободрительно похлопывая меня по плечу:
— Смелей, смелей, братец! Истинный бурш не обращает внимания на такие пустяки.
В третий раз взвизгнули секунданты, мы совершили третий прыжок. Несмотря на овладевшее мною бешенство, я заметил, в чем состояла хитрость моего противника: он каждый раз несколько уклонялся в сторону, благодаря чему я давал промах, а он хватал меня наверняка. На этот раз я поостерегся, уклонился также в сторону, и, когда противник хотел схватить меня, я вцепился ему в шею с такой силой, что он не мог даже крикнуть, а только глухо застонал.
Теперь уже не Муций, а секундант противной стороны воскликнул: "Разойдитесь!"
Я тотчас отпрыгнул назад, а пестрей повалился наземь без чувств, кровь сильной струей хлынула из его глубокой раны. Светло-серая кошка поспешила на помощь, чтобы остановить хотя несколько кровотечение, пока будет наложена повязка. Она воспользовалась неким домашним средством, имевшимся всегда в ее распоряжении, как уверял меня потом Муций. Именно, она полила на рану некоторую жидкость, обрызгав ею также и все тело обеспамятевшего кота. Судя по резкому, острому запаху, жидкость эта представляла из себя сильнодействующее средство. Впрочем, это была не теденовская примочка и не Eau de Cologne [Одеколон — фр.].
Муций заключил меня в пламенные объятия.
— Ну, брат Мурр, — воскликнул он, — ты защитил свою честь, ты поступил, как истинный кот, сердце которого находится в надлежащем месте. Знаешь, Мурр, ты сделаешься со временем главой буршей, не потерпишь ни малейшего пятна на нашей репутации, всегда будешь готов мужественно защищать нашу котовскую честь.
Секундант противника, до этой минуты помогавший хирургическим заботам светло-серой кошки, подошел ко мне и с вызывающим видом заявил, что третий прыжок я совершил не по правилам дуэли. Друг Муций немедленно стал в позитуру, сверкнул глазами и, выпустив когти, ответил, что всякий, кто осмелится сказать подобную вещь, будет иметь дело с ним лично, и что этот вопрос может быть теперь же решен практически. Секундант счел за лучшее умолкнуть, взвалил к себе на спину раненого друга, который начал понемногу приходить в сознание, и удалился с ним через слуховое окно.
Пепельноцветный хирург спросил меня, не хочу ли также и я испробовать на себе надежное домашнее средство. Но как ни болели у меня лапа и ухо, я отклонил предложение и отправился домой с радостным сознанием одержанной победы и с чувством удовлетворенной мести.
Для тебя, о, читатель, юноша-кот, описал я так добросовестно-подробно историю моего первого поединка. Достопримечательная эта история, во-первых, даст тебе истинное понятие о чести; во-вторых, наделит тебя многими практически-полезными сведениями; так, например, ты не можешь не видеть, что храбрость и мужество — ничто в сравнении с хитростью; следственно, изучение и полное проникновение в тайны хитрости безусловно необходимо тому, кто хочет твердо стоять на ногах и не быть сбитым с собственной позиции. "Chi no se ajuta, se nega" [Кто себе не помогает, тот себе вредит — ит.], говорит Бригелла в "Счастливом нищем" Гоцци, и это вполне справедливо. Пойми же меня, о, юноша-кот, и не гнушайся хитростью: в ней, как и в золотом руднике, скрыто сокровище истинной житейской мудрости.
Спустившись с крыши, я нашел дверь к мейстеру запертой. Пришлось расположиться на соломенном коврике, лежавшем перед нею. Сильное кровотечение истощило меня, и я на некоторое время лишился чувств. Мне почудилось, что кто-то тихонько несет меня. Это был мой добрый мейстер: вероятно, в беспамятстве, я, сам не зная, громко взвизгнул, он нашел меня и увидел мои раны.
— Бедный Мурр, — воскликнул он, — что они, однако, с тобой сделали! Здоровые укусы! Ну, да и ты, верно, дал им хорошую потасовку!
"О, мейстер! — подумал я. — Если б ты знал!"
Снова воспрянул я духом при мысли об одержанной победе и о славе, увенчавшей меня. С помощью доброго мейстера я улегся на свою постель, после чего он вынул из шкафа маленькую баночку с мазью, приготовил пластырь и положил мне эти целебные тряпочки на ухо и на лапу. Я перенес всю операцию спокойно и терпеливо, испустив только тихое, еле слышное "Мррр!", когда первая повязка причинила мне некоторую боль.
— Славный кот Мурр, — проговорил мейстер, — ты исполнен мудрости. Добрые намерения твоего господина вполне понятны тебе, ты в этом отношении совершенно не сходишься с другими сердитыми ворчунами твоей породы. Лежи теперь спокойно до поры до времени; когда же нужно будет снять повязку и зализать поджившую рану, ты сам сумеешь все это сделать. Что касается больного уха, тут уж, брат, ты и сам ничего не поделаешь. Потерпи немного и носи пластырь.
Я обещал мейстеру исполнить его советы и в знак благодарности и довольства протянул ему свою здоровую лапу, которую он потряс с обычной ласковостью, совсем не сжимая ее и не сдавливая. Мейстер умел хорошо держать себя, обращаясь с образованными котами.
Пластырь не замедлил оказать на меня свое благодетельное действие, и я был весьма рад, что отказался от фатального домашнего средства, предложенного мне светло-серым маленьким хирургом. Муций, навестив меня, нашел, что я имею здоровый, веселый вид. Вскоре я оправился настолько, что мог пойти с ним на товарищескую пирушку. Можете себе представить, какое неописанное ликование возбудил мой приход! Я стал вдвойне мил всем и каждому.
С той поры я вполне наслаждался шумной жизнью веселого бурша. В вихре увеселений я и не заметил даже, как выпали лучшие волосы моего меха, как шерсть моя утратила свой блеск. Но разве есть здесь, на земле, прочное счастье? Разве за каждой утехой не скрывается...
(Мак. л.) ...виднелся высокий, крутой холм, который в стране плоской и низменной мог бы, пожалуй, сойти за гору. Широкая, удобная дорога лежала среди кустов, осенявших ее своим благоуханием; ведя вверх, она вся была усеяна, то там, то сям, каменными скамьями и беседками, обнаруживавшими гостеприимную заботливость по отношению к странствующим пилигримам. Только дойдя до вершины холма, можно было видеть все величие и великолепие здания, казавшегося издали обыкновенной церковью, затерявшейся в уединении. В камне над дверью были высечены гербы, епископская шапка, посох и крест, знаки, указывавшие, что здесь была когда-то резиденция епископа. Надпись "Benedictus, qui venit in nomine Domini" [Благословен грядый во имя Господне — лат.], гостеприимно приглашала в обитель набожных посетителей. Но всякий, войдя в эту дверь, невольно останавливался с изумлением: посредине двора в качестве главного здания возвышалась великолепная церковь с прекрасным фасадом, в стиле Палладио, с двумя высокими, полувоздушными колокольнями и с флигелями по обеим сторонам. В главном здании, кроме церкви, находились еще комнаты аббата; боковые же здания заключали в себе помещения для монахов, трапезную, другие залы для собраний, а также комнаты для приема посетителей. Невдалеке от монастыря были расположены хозяйственные строения, мыза, дом управляющего. Ниже, в долине, лежало живописное селение Канцгейм, раскинувшееся вокруг холма в виде пестрого, роскошного венка.
До подошвы далеких гор простиралась эта долина. По лугам, покрытым сетью блестящих, зеркальных ручьев, паслись бесчисленные стада; весело шли крестьяне из деревень, разбросанных там и сям между богатыми нивами; из душистых кустов раздавалось звучное пение ликующих птиц; пленительно грустные звуки рогов порой доносились из лиственной чащи далекого, темного леса; светлые воды широкой реки прорезали долину, и скользили по ним тяжелые лодки, паруса, развеваясь, сияли, и с быстро плывущих судов раздавались веселые возгласы. Везде роскошный избыток даров благодетельной, щедрой природы, везде живая, кипучая жизнь. Кто смотрел с холма, из окон аббатства, на этот смеющийся ландшафт, тот невольно чувствовал, как грудь его вздымается от сознания полноты внутреннего довольства.
Однако несмотря на благородную величественность грациозных контуров здания, внутренние украшения церкви отличались чисто монашеским безвкусием, обилием пестрой, позолоченной резьбы и мелкой живописи, которая производила впечатление чего-то обременительного. Тем больше зато взор поражался строгим стилем отделки, украшавшей комнаты аббата. К церковным хорам примыкала непосредственно обширная зала, служившая одновременно местом собраний для духовных лиц и помещением для инструментов и музыкальных нот. Зала эта соединялась с комнатами аббата длинным коридором, в виде ионической колоннады. Шелковая обивка стен, избранные картины лучших мастеров самых разнообразных школ, бюсты и статуи великих мужей церкви, ковры, нарядные полы живописной кладки, дорогая утварь — все указывало на изобилие и богатство монастыря.
Но это богатство не имело ничего общего с такой пышностью, которая ослепляет глаз, не радуя его, поражает чувства, внушая лишь удивление, но не возбуждая ощущения внутреннего довольства. Каждая вещь была на своем месте, ничто не вырисовывалось с назойливой хвастливостью. Ни одна из отдельных частей не заставляла остановиться на себе с особенным, исключительным вниманием, между тем как все в целом производило чарующее впечатление. Причиной этого была полная гармоничность обстановки — именно такое чувство гармонического соответствия и можно назвать хорошим вкусом. Уютность покоев аббата граничила с роскошью, не будучи, однако, роскошной: таким образом, никто не мог быть шокирован тем, что все это принадлежит духовной особе и устроено исключительно для нее. Поселившись в Канцгейме несколько лет тому назад, аббат Хризостом сам устроил здесь все по своему вкусу, и весь характер его высказался в этой обстановке: прежде чем его узнали лично, он уже зарекомендовал себя, как человека высокообразованного. Ему еще не было сорока лет. Стройный, высокий, он своими манерами, мягкими и полными достоинства, своим прекрасным лицом, мужественным и вдумчивым, производил на всех впечатление, вполне соответствующее его сану. Пылкий ревнитель церкви, неустанный защитник прав своего ордена, прав своего монастыря, он, однако, казался уступчивым и терпеливым. Но именно эта кажущаяся уступчивость была в его руках сильным оружием, побеждавшим всех. Если за учтивыми, безыскусственными словами, как бы идущими из глубины сердца, чувствовалась монашеская хитрость, все же в его поведении видели только умелость выдающегося церковного деятеля, глубоко проникшего во все тайны церковной жизни. Аббат был воспитанником Рима. Не будучи сам расположен отказывать себе в тех удобствах, которые не противоречили требованиям его сана, он и всем своим подчиненным предоставлял полную свободу, в границах соответствия с положением монаха. Одни, склонные к изучениям, занимались в уединенных кельях излюбленными науками, другие весело бродили в монастырском парке, отдаваясь шумным беседам. Лица, склонные к религиозной мечтательности, проводили все время в молитве и посте, другие не отказывали себе ни в каких лакомствах и ограничивали свои религиозные требы лишь исполнением правил ордена. Одни никогда не выходили из монастыря, другие отправлялись в дальние странствования, а иногда переменяли длинную монашескую одежду на короткую охотничью куртку и весело бродили по лесам. Но, несмотря на различие вкусов и мнений, которое разделяло монахов, все они сходились в одном: каждый из них с энтузиазмом любил музыку. Почти все они были прекрасные музыканты, а некоторые являлись даже виртуозами, способными сделать честь любой княжеской капелле. Богатое собрание музыкальных нот, выбор превосходнейших инструментов, частые исполнения избранных произведений, все это давало обитателям монастыря возможность заниматься музыкой практически и с большою тщательностью.
Когда теперь в монастыре появился Крейслер, музыкальным увлечениям был дан новый толчок. Ученые анахореты бросили свои книги, набожные мистики сократили часы молитв; как вкруг центра, монахи собирались около Крейслера, которого все они полюбили с первых дней. Сам аббат относился к нему с чувством сердечного расположения и старался, как и все другие, выказать ему свою любовь и уважение. Обстоятельства как бы соединились для того, чтобы успокоить взволнованную, всегда беспокойную душу Крейслера: местность, в которой было расположено аббатство, могла назваться чисто райскою, монастырская жизнь предоставляла все удобства, начиная с успокоительной веселости аббата и монахов и кончая вкусным столом и благородными винами, о чем неукоснительно заботился патер Гилариус, наконец, постоянные занятия музыкой были истинным лекарством для человека, который видел в искусстве родную стихию. Крейслер притих, как ребенок. Даже неизменный спутник его, гневный юмор,, покинул своего обладателя. Но, главное, он уверовал в себя, он избавился от всех призраков, мучивших его больную душу.
В одном месте о капельмейстере Иоганне Крейслере сказано, что его друзья никогда не могли убедить упрямца заносить свои композиции на бумагу; если же это иногда и случалось, он, порадовавшись сперва на свое произведение, тотчас же бросал его в печь. Должно быть, такие вещи происходили в то самое злосчастное время, которое предвещало бедному Иоганну неизбежную гибель и о котором пишущий эти строки биограф до сих пор не мог узнать ничего достоверного. Но теперь, во время пребывания в монастыре, Крейслеру жалко было уничтожать произведения, выливавшиеся из глубины его души: в них сказалось сладостно-грустное настроение, резко отличавшееся от тех ощущений, которые он раньше вкладывал в музыку, — от нестройных ощущений страха, глубокого ужаса, томительных мук безнадежной тоски.
Однажды вечером, после окончательной репетиции торжественной обедни, которая была назначена на следующее утро, монахи удалились в кельи, и Крейслер, оставшись совершенно один среди высоких колоннад, устремил свой взор на пейзаж, расстилавшийся перед ним в последних лучах заходящего солнца. Ему чудилось, что еще носятся где-то вдали звуки мелодий, только что исполненных им перед толпой монахов. Когда снова прозвучал в душе его Agnus Dei [Агнец Божий — лат.], им овладела неизъяснимая нега: он вспомнил о тех мгновениях, в которые создавал этот гимн. Из глаз его брызнули слезы.
— Нет, — воскликнул он, — это не я! Это ты, только ты! Единственная моя дума, единственное мое стремление!
Этот религиозный гимн, в котором и аббат, и все монахи нашли выражение самой небесной любви, самой горячей молитвы, вылился из души Крейслера необычайным, удивительным образом. Раз, когда он всецело был занят мыслями о задуманной им, но еще не вполне созданной торжественной обедне, в тишине ночи ему приснилось, что настал торжественный день: вот уже кончился и благовест, аббат, сам исправляя службу, начал читать свое Kyrie [Господи, помилуй (греч.).], Крейслер стоит перед пюпитром, на котором виднеется готовая партитура... Мощная, звучная музыка льется, захватывает душу. Наступил момент, когда нужно петь гимн Agnus Dei... Тут Крейслер с ужасом видит, что в партитуре — белые листы, там дальше не записано ни одной ноты... Опускается бессильно его капельмейстерская палочка, монахи смотрят и ждут, когда же кончится замешательство, но свинцовая тяжесть налегла ему на грудь, и он не в силах стряхнуть ее, не в силах занести в партитуру гимн Agnus Dei, мощно звучащий в его душе... Вдруг около пюпитра вырастает фигура ангела и начинает петь небесным голосом Agnus Dei. Это Юлия!..
В состоянии самого сильного, высокого вдохновения Крейслер проснулся и немедленно записал гимн в том виде, как он звучал ему в блаженном сне. Снова переживал теперь Крейслер свой сон, снова слышался ему голос Юлии, звучней и звучней проносились, вздымаясь, волны чудесного пения, когда же в душе его вновь прозвучал примирительный гимн Dona nobis pacem [Даруй нам мир — лат.], он весь погрузился в какое-то нежное море святых небесных восторгов.
Кто-то слегка потрепал Крейслера по плечу — он очнулся от состояния экстаза. Перед ним стоял аббат, улыбаясь довольной улыбкой.
— Иоганн, сын мой, — начал аббат, — не правда ли, ведь то, что вылилось из твоего сердца так мощно, так чудно, охватывает теперь всю твою душу сладостным восторгом? Я хотел сказать, что ты, вероятно, думал сейчас о своей обедне, — это лучшее из произведений, которые ты когда-либо написал!
Крейслер безмолвно смотрел на аббата, не будучи в силах сказать хоть слово.
— Ну, ну, — продолжал аббат с улыбкой, — будет, опустись с заоблачных высот, куда воспарил твой дух. Мне кажется, ты опять что-то сочиняешь в уме, не хочешь отдохнуть от работы; правда, это для тебя даже не работа, а наслаждение, но наслаждение опасное, — оно может вконец истощить твои силы. Стряхни с себя на время всякие творческие мечты, встанем и походим по этим прохладным галереям, поговорим о чем-нибудь беззаботно.
Аббат начал рассуждать об учреждениях ордена, о монастырской жизни, о веселой приветливости,-отличающей всю монашескую братию, и, в конце концов, сказал капельмейстеру, что, по-видимому, он, Крейслер, стал гораздо спокойнее и уравновешеннее с тех пор, как поселился в монастыре, стал с большим рвением заниматься высоким искусством, прославляющим служение церкви.
Крейслер не мог не согласиться с аббатом, заявив, что, действительно, он нашел в монастыре тихую пристань и в глубине души считает себя членом ордена и рассчитывает никогда не покидать его гостеприимную обитель.
— Досточтимый отец, — сказал он, — не лишайте меня моей мечты. Дайте мне верить, что я выброшен губительной бурей на остров, где мне улыбается судьба, где я нахожусь в тайном убежище, где ничто не грозит смутить мой чарующий сон, в котором свершилось слияние души со святым, вдохновенным искусством.
— Правда, — ответил аббат, в то время, как все лицо его озарилось выражением дружеской приветливости, — правда, сын мой Иоганн, платье, которое ты надел с тем, чтобы походить на нас, чрезвычайно идет к тебе, и я очень бы хотел, чтоб ты никогда не снимал его. Ты — достойнейший из всех бенедиктинцев, когда-либо существовавших!
Аббат помолчал немного и потом опять продолжал, взяв Крейслера за руку:
— Шутки в сторону. Вы знаете, Иоганн, как полюбил я вас, с тех пор как узнал. Вы знаете, что дружеское мое расположение к вам, соединенное с преклонением перед вашим превосходным талантом, постоянно возрастало. Если кого-нибудь любишь, всегда заботишься о нем, вот почему, с того дня, как вы сделались гостем нашей обители, я наблюдал за вами с заботливостью, близкой к боязни, и пришел таким путем к убеждению, в котором никто не разуверит меня. Давно я хотел сообщить вам его, раскрыть свою душу... я ждал подходящей минуты — она пришла! Крейслер! Отрекитесь от света, вступите в наш орден!
Крейслеру очень нравилась жизнь в аббатстве, где он мог беспрепятственно заниматься любимым искусством. Ему очень хотелось продлить свое пребывание в монастыре, среди этой мирной, спокойной обстановки, однако предложение аббата изумило его почти неприятным образом. Никогда он не думал серьезно покинуть свободу и скрыться в толпе монашеской братии, хотя по временам в виде фантазии ему приходила в голову подобная мысль, что, быть может, и не осталось незамеченным со стороны аббата. Исполненный удивления, Крейслер хотел возразить, но аббат продолжал, не дав ему выговорить ни слова:
— Выслушайте меня спокойно, Крейслер, прежде чем вы мне ответите. Конечно, для церкви всегда приятно приобрести нового хорошего служителя, но она гнушается всяким искусственным уговариванием и обольщением. Она хочет только, чтобы внутренняя искра истинного познания с помощью внешнего воздействия вспыхнула ярким пламенем веры, уничтожая все заблуждения. Поэтому я хочу только прояснить для вас самих то, что скрывается в груди вашей в виде темных смутных образов. Нужно ли говорить с вами, любезный Иоганн, о тех предубеждениях против монастырской жизни, которые так распространены среди светских людей! Думают, что только какая-нибудь ужасная судьба может привести человека в монастырь, где он, лишенный всех наслаждений, ведет жизнь печальную и безутешную. С этой точки зрения монастырь должен представлять из себя мрачную тюрьму, где живет отчаяние с вечной скорбью об утраченном счастье, где бледные призраки, полные мучительных дум и упреков, влачат жалкое существование, выливая свою сердечную тоску в глухих, унылых мольбах!
Крейслер не мог удержаться от улыбки, вспомнив о некоторых упитанных бенедиктинцах, в особенности о краснощеком весельчаке Гилариусе, который страдал только в тех случаях, когда ему приходилось пить плохое вино или когда он не мог сразу разобрать партитуру.
Аббат продолжал свою речь:
— Вы улыбаетесь при мысли о контрасте между картиной, нарисованной мною, и образом жизни, который отличает здешний монастырь. Вы правы. Случается иногда, что человек, потерявший все радости, истерзанный муками, утративший навеки земное счастье, прибегает к тишине монастырской обители; благо ему тогда, что церковь принимает его в свое лоно, где он обретает душевный мир, вознаграждающий за пережитые невзгоды и возносящий его высоко над мирскою непрочною долей. Это так. Но сколько есть других, кто приходит в монастырь, побуждаемый внутренним влечением к набожной, созерцательной жизни. Им чужд мир со всеми своими отношениями, назойливыми и мелочными. Они чувствуют себя спокойно лишь при условии полного одиночества, добровольно ими выбранного. Но есть и такие люди, которые, не имея решительной склонности к монастырской жизни, все же нигде не могут чувствовать себя так хорошо, как в монастыре. Я разумею людей, которые в мире являются пришельцами, — все им чуждо там, они душой своей стремятся к высшему бытию и не могут жить спокойно без нравственного соприкосновения с интересами этого высшего бытия; вечно тоскуя, вечно томясь никогда ненасытною жаждой, они бродят в мире, тщетно стремясь найти покой; в их открытую грудь каждый спешит вонзить ядовитые стрелы; для ран, получаемых ими, нет никакого бальзама, они всюду подвержены опасности встретить злобные насмешки врага, который всегда против них наготове. Только уединение, однообразная жизнь, чуждая враждебных посягательств, а главное, вечно-невозмутимое созерцание свободного светлого мира, к которому они принадлежат, — только это может доставить им душевное равновесие, озарив их сердце неземным блаженством, какого нельзя достичь никогда в суетном шуме тревожного света. И вы, Иоганн, принадлежите именно к числу таких людей, которых из-под гнета земных тревог вечная сила возносит в небесные сферы. Живое ощущение принадлежности к высшему бытию ставило и должно было вечно ставить вас во враждебные отношения с мирскими интересами. Оно лучезарно проявилось в искусстве, которое принадлежит к иным сферам и живет в вашей душе, как небесная тайна священной любви, соединенной с неустанным порывом, с вечным стремлением. Это искусство является проявлением высшего религиозного благочестия, и, отдавшись ему, вы так же порвали навсегда с пестрой сутолокой мирской суеты, как мальчик, сделавшись юношей, презрительно отбрасывает от себя детские игрушки. Бегите навсегда от гонений нагло хохочущих глупцов, которые нередко мучили вас очень больно, мой бедный Иоганн! Друг простирает к вам свои верные объятия, он хочет принять вас в мирную, тихую пристань, где не страшны угрозы невзгод!
Аббат умолк. Мрачным суровым голосом заговорил теперь Крейслер:
— Я глубоко чувствую, — сказал он, — справедливость ваших слов, досточтимый друг мой. Я не гожусь для жизни в том мире, который всегда представлялся мне таинственным, загадочным недоразумением. И однако же — признаюсь откровенно: меня приводит в трепет мысль навсегда облечься в эту одежду, поступиться убеждениями, всосанными мною с молоком матери. Страшно заключить себя в тюрьму, откуда потом никогда не будет выхода! Мне чудится, будто тот самый мир, в котором капельмейстер Иоганн Крейслер находил столько душистых цветов, предстанет пред монахом Иоганном в виде обнаженной, негостеприимной пустыни. Мне чудится, что отречение...
— Отречение? — прервал аббат Крейслера, возвысив свой голос. — Ты говоришь, отречение? Разве для тебя, Иоганн, может быть отречение там, где тобой все сильней и сильней будет овладевать дух искусства? Разве ты что-нибудь потеряешь, если на мощных крылах воспаришь к светлой небесной лазури? Какая земная утеха может быть настолько привлекательна, чтобы затуманить твой разум? Однако, — голос аббата сделался более нежным, — однако Высшая Сила вложила нам в грудь чувство, потрясающее все наше существо: это таинственная связь духа и тела; дух, стремясь к высшему идеалу невозможного блаженства, приводит только к удовлетворению необходимых требований тела, и таким образом проистекает взаимодействие сил, обусловливающее продолжение человеческого рода. Мне не нужно, конечно, добавлять, что я говорю о физической любви и что полное отречение от нее я считаю далеко не легкой вещью. Но, Иоганн! Если ты отречешься, ты будешь спасен от гибели: никогда, поверь мне, никогда не будешь ты в силах отдаться обманчивой мечте земной любви!
Последние слова аббат произнес таким торжественным, назидательным тоном, как будто бы перед ним лежала раскрытая книга судьбы, и он пророчески предсказывал Крейслеру все грядущие бедствия, для избежания которых необходимо укрыться под сень монастырской обители.
Вдруг физиономия Крейслера изменилась: все его лицевые мускулы пришли в какое-то странное состояние, всегда предсказывавшее какую-нибудь ироническую выходку с его стороны.
— Эге! — воскликнул он. — Ваше высокопреподобие ошибается, решительно ошибается. Ваше высокопреподобие введено в заблуждение относительно моей персоны, виной этому — одежда, надетая мной с целью некоторое время побродить среди людей en masque [Под маской — фр.]. Да разве же я не добропорядочный мужчина, молодых лет и весьма сносной наружности? Разве я не образован, не учтив? Право, я могу немедленно надеть прекрасный черный фрак, а под фраком облечь себя в шелковое белье и смело выступить пред каждой краснощекой профессорской дочкой, пред всякой голубоглазой или черноглазой дочерью советника, могу изобразить превосходнейшего amoroso [Любовника, влюбленного — ит.] в лице, в манерах, в тоне — и без дальнейших околичностей сказать: "Прелестнейшая из прелестных, не удостоите ли вы даровать мне вашу руку, равно как вашу драгоценную персону в качестве необходимого атрибута к этой прекрасной руке?" Потупив взор, профессорская дочка немедленно пролепечет: "Поговорите с папенькой!" А дочь советника ответит на мое предложение мечтательным взглядом, удостоверив за сим, что давно уже она заметила тайком ту нежную любовь, о которой я теперь заговорил впервые: тут же кстати она заведет речь о подвенечном платье. А что же сказали бы в таких обстоятельствах почтенные родители? О, Боже, да они были бы бесконечно рады сбыть своих дочерей на руки такой уважаемой особе, как экс-капельмейстер великого герцога. Но я мог бы начать всю эту музыку и в высокоромантическом стиле предложить свою руку и сердце идиллической дочери поселянина в тот самый момент, когда она изготовляет козий сыр, или — второй Пистофолус — я мог бы устремиться на мельницу и искать там свою богиню среди таинственных облаков мучной пыли! Кто бы решился отвергнуть честное, верное сердце! Ведь оно ничего не жаждет, ничего не алчет, кроме законного брака — законного брака! Нет счастья в любви? О, ваше высокопреподобие, вы, вероятно, и не заметили, что я как раз — человек, созданный для безмерного брачного счастья, будучи переведено на простое определение, оно выражается в следующих словах: "Пожелай меня — я возьму тебя!" После свадебного allegro brillante этот мотив может разыгрываться всю жизнь с разными вариациями. Далее, досточтимый отец, вы не изволите знать, что я уже давно серьезно думал сочетаться узами законного брака. Правда, я был тогда еще молод и неопытен, мне было всего семь лет, но тем не менее избранница моего сердца, тридцатитрехлетняя девица, доподлинно обещала мне не отдавать своей руки никакому другому мужчине, почему дело впоследствии расстроилось, я и сам теперь хорошенько не припомню. Заметьте же, ваше высокопреподобие, счастье любви улыбалось мне с самого детства и теперь... Пусть же дадут мне скорее шелковые чулки, башмаки! Хочу со стремительностью жениха помчаться к той, которая уже давно ждет, уже протянула мне свой милый пальчик, чтобы я его украсил золотым кольцом! О, досточтимый отец, если б с саном бенедиктинского монаха были совместимы прыжки, подобные скачкам обрадованного зайца, я тотчас перед вашими глазами протанцевал бы мателот, гавот или бешеный вальс — так полон я чистейшего восторга при мысли о невесте и о свадьбе! Да-с, что касается брака и счастливой любви, — я молодец хоть куда! Мне очень хотелось бы вам это доказать, мой досточтимый отец!
Крейслер, наконец, остановился.
— Я не хотел прерывать вашей странной, шутливой речи, — проговорил аббат. — Но, поверьте, капельмейстер, она только подтвердила лишний раз справедливость моих слов. Я почувствовал и ваше желание уязвить меня, — желание напрасное. Благо мне, что никогда я не верил в химеру любви, витающую в воздухе наподобие бестелесного призрака. Было бы лучше, если б такая любовь не соединялась логически с принципом земного существования! Возможно ли, чтоб вы при таком болезненном, напряженном душевном состоянии... Но довольно об этом! Пора стать лицом к лицу с грозным врагом, который вас преследует. Скажите, во время пребывания вашего в Зигхартсгофе, вы ничего не слышали о некоем несчастном художнике Леонарде Эттлингере?
Услыхав это имя, Крейслер невольно вздрогнул, охваченный внутренним трепетом. Исчезло с его лица выражение шутливой иронии.
— Эттлингер? — проговорил он глухим голосом. — Эттлингер? Какое мне до него дело? Что я имею с ним общего? Никогда я не знал его и, только благодаря игре разгоряченной фантазии, мне показалось однажды, что он говорил со мной из воды.
— Успокойся, успокойся, сын мой, — проговорил мягким голосом аббат, ласково беря Крейслера за руку. — У тебя нет ничего общего с несчастным, который был низвергнут в бездну благодаря страсти, слишком мощно охватившей его. Но ужасная судьба его должна послужить тебе предостережением. Иоганн, сын мой, ты находишься на пути, еще более скользком, чем тот несчастный! Беги, пока еще есть время, беги от гибели! Гедвига... Иоганн! Принцесса окована чарами злого сна, и никто не стряхнет их, кроме человека со свободной здоровой душой! А ты, сын мой?
Тысячи мыслей и догадок зашевелились в душе Крейслера при этих словах. Он понял, что аббат не только знаком со всеми происшествиями, связанными с княжеской фамилией, но знает также и все, приключившееся во время его пребывания в Зигхартсгофе. Ему стало ясно, что его сближение с принцессой считалось опасным в виду болезненного состояния Гедвиги. Очевидно, не кто иной, как Бенцон, питала такие опасения и полагала в силу этого необходимым удалить капельмейстера из Зигхартсгофа. Очевидно также, что советница находилась в тесных отношениях с аббатом, узнала о пребывании Крейслера в монастыре и была главной двигательной пружиной в затее святого отца. Иоганн живо припомнил все те моменты, когда принцесса, действительно, как бы выказывала все признаки зарождающейся страсти; но при мысли о том, что он мог быть предметом этой страсти, им овладевало чувство какого-то смутного ужаса, точно страх перед привидением. Мгновенно восстал перед ним образ принцессы Гедвиги с ее странным, неподвижным взглядом, и тотчас же он почувствовал, что пульс его бьется сильнее; как бы охваченный воздушным полусном, он тихо проговорил:
— Зачем ты дразнишь меня опять, шаловливая Raja torpedo? [Электрический скат — лат.] Неужели ты не знаешь, что я сделался бенедиктинским монахом из одной любви к тебе?
Испытующим взглядом посмотрел на Крейслера аббат, как будто он хотел заглянуть в самую глубь его души.
— С кем это ты говоришь, сын мой? — спросил он серьезным, торжественным тоном.
Крейслер пробудился от своих грез. Ему пришло в голову, что, если аббат знает о всех происшествиях, случившихся в Зигхартсгофе, так он должен знать и дальнейшие подробности катастрофы, заставившей его удалиться в монастырь.
— Как, разве вы не слыхали, досточтимый отец? — проговорил Крейслер с иронической улыбкой. — Я говорил с Raja torpedo, с шалуньей, вмешавшейся в наш солидный разговор и увеличившей мое замешательство, которое и раньше было очень сильно. Однако из всего вышеизложенного я, к крайнему своему прискорбию, заключаю, что разные господа считают меня таким же превеликим глупцом, каков, например, блаженной памяти придворный портретист Леонардус Эттлингер, вздумавший не только срисовывать некую особу, но и воспылать к ней любовью, самой простой любовью, какой Ганс любит свою Гретхен; особа, конечно, не знала, что с ним поделать. О, Боже мой! Разве я когда-либо нарушал должную респектабельность, когда сопровождал прелестнейшими аккордами жалчайшее пищание? Говорил ли я когда-нибудь что-нибудь неподобающее о восторге и скорби, о любви и ненависти? Нет! А между тем маленькое княжеское сердечко упорно предавалось самым странным фантазиям, которые могли вывести из терпения любого здравомыслящего человека! Скажите...
— Однако же, — прервал его слова аббат, — ты, сын мой, говорил некогда о любви художника...
Крейслер устремил на аббата пристальный взгляд и потом, поднимая глаза к небу, воскликнул:
— Так вот что! Боже, Боже! Неужели честные люди не слышали никогда, что говорил принц Гамлет одному добропорядочному господину по имени Гильденштерн: "Вы можете меня расстроить, но вам не удастся играть на мне!" Бьюсь об заклад, со мной совершенно такой же казус! Зачем вам, о, честные люди, захотелось подслушивать беззаботного Крейслера? Ведь любовь, живущая в тайниках души его, кажется вам дисгармонией, хотя она — само благозвучие! О, Юлия!
Аббат, как бы пораженный какой-то неожиданностью, безмолвствовал, тщетно подыскивая, что бы сказать. Между тем как Крейслер, отдавшись душой чувству восторга, глядел в окно и наслаждался видом вечерней зари, пылавшей огненным заревом.
На монастырских башнях загудели колокола, и точно звуки небесных голосов наполнили молчание золотистых сумерек.
— Улетел бы я с вами, о, чудные аккорды! — воскликнул Крейслер, простирая вперед свои руки. — Понесли бы вы меня далеко, далеко! И забыл бы я муку, забыл бы печали, ваши небесные голоса возвестили бы мне, что исчезло все, что терзало меня, возвестили бы торжество надежды и вечной любви!
— Эти звуки зовут к вечерней молитве, — проговорил аббат. — Я слышу, там уже собирается братия. Завтра, друг мой, мы, быть может, поговорим о кое-каких событиях, происшедших в Зигхартсгофе.
— Да? — воскликнул Крейслер. — Так я, знаете ли, хотел бы услыхать о чем-нибудь веселом, о свадьбе, к примеру! Вероятно, принц Гектор не будет больше медлить и уцепится за ту руку, на которую он давно посматривал с вожделением. Вероятно, с прекрасным женихом ничего не приключилось неприятного?
С лица аббата исчезло выражение торжественности. Он заговорил веселым тоном, исполненным добродушного юмора:
— С женихом-то ничего, а вот что касается его адъютанта, так я должен сказать вам, любезнейший Иоганн, что его ужалила оса.
— Да, — проговорил Крейслер. — Оса, которую он хотел прогнать огнем и дымом!
Монахи вступили в коридор и...
(М. прод.) ...злой дух, стремящийся стянуть лакомый кусочек прямо из-под носу у честного, прямодушного кота? Недолго нам улыбались золотые мгновения: наш дружеский союз был расторгнут тяжелым ударом. Злой дух, губящий всякое котовское благополучие, появился в виде мощного, обуреваемого бешенством филистера по имени Ахилла. Лишь в немногих отношениях этот последний может быть сравниваем со своим тезкой, упоминаемым у Гомера; вообще говоря, он выказал несколько тяжеловесное геройство и грубое красноречие, напоминающее звяканье глиняного горшка. Собственно, этот Ахилл был не кто иной, как самая простая дворняга. Хозяин, во внимание к разным услугам, оказанным этим псом, присовокупил его к числу своих домочадцев, приковав цепью к конуре. Свободное передвижение было предоставлено ему только на время ночи. Многие из нас питали к нему искреннее сострадание ввиду его нестерпимого положения, однако же сам он нимало не беспокоился о потере свободы; он был настолько глуп, что видел в своих цепях некое украшение и знак отличия. Ахилл был сильно раздосадован на наши ночные сборища: мы мешали ему спать, и он грозил нам смертью, говоря, что мы — крамольники. Но так как, благодаря своей полной беспомощности, он не мог проникнуть не только на крышу, но даже и на чердак, мы не обращали на его угрозы ни малейшего внимания и продолжали по-прежнему наши сходки. Тогда Ахилл переменил план действий: как опытный генерал, он начал с ложных нападений и кончил открытой схваткой.
Он призвал к себе на помощь разных шпицев, с которыми иногда позволял себе поиграть, барахтаясь с ними и размахивая при этом неуклюжими лапами. Как только мы начинали петь, подлые шпицы по его настоянию заводили такой гнусный вой, что мы лишались возможности разобрать хотя одну ноту. Мало того: некоторые из этих низкокровных филистеров пробрались даже на самый чердак; однако мы мужественно выказывали свои когти, и они, не дерзая вступить с нами в честный бой, поднимали такое визжание, такой лающий крик, что не только дворовая собака, а и сам домохозяин не мог сомкнуть глаз: благодаря тому, что этот дьявольский концерт, казалось, никогда не должен был окончиться, домовладелец взялся за арапник и порешил разогнать всех смутьянов.
О, кот-читатель, к тебе я взываю! Если в груди твоей бьется сердце истого мужа, если светел и ясен твой разум, если твой слух не извращен — словом, если ты истинный кот, может ли быть для тебя что-нибудь более мерзкое, гнусное, отвратительное, нежели крикливый, дисгармоничный лай взбешенных шпицев?! О, эти постылые, мелкорослые, вертлявые создания! О, эти сладкие гримасники! Бойся их, кот, не доверяй им! Верь мне, дружба шпица неизмеримо опаснее, чем свирепые когти тигра!
Но умолчим о горьком опыте, неоднократно сделанном нами в данном отношении, будем продолжать начатое повествование.
Как было сказано, хозяин дома схватил арапник и отправился на чердак разогнать всех смутьянов. Но что же произошло? Шпицы, виляя хвостами, устремились навстречу разгневанному хозяину, стали лизать ему ноги и представили все дело в таком свете, как будто бы они подняли суматоху ради его спокойствия. Они, видите ли, затем лаяли, чтобы прогнать нас с крыши и помешать нам бесчинствовать, петь слишком пронзительные песни и тому подобное. Хозяин не преминул справиться у дворового пса, верно ли все это, и тот, конечно, питая к нам тайную ненависть, подтвердил показания шпицев; таким образом болтливое красноречие дрянных собачонок привело к самым желанным для них результатам. И начались гонения! Отовсюду устремились на нас разные прислужники с метлами, в нас метали кирпичи, повсюду были расставлены ловушки и капканы, куда мы должны были попадаться и куда мы — увы! — действительно, попадались. Даже дорогой моему сердцу друг Муций попал в беду, то есть в капкан, что сопровождалось серьезным осложнением: правая задняя лапа его была раздроблена самым плачевным образом!
Умчались наши восторги; я удалился под печку, в квартиру мейстера, с тем, чтобы в полном одиночестве оплакать горькую участь несчастных друзей моих.
Однажды в комнату мейстера вошел Herr Лотарио, профессор эстетики, а вслед за ним — Понто.
Просто описать даже не могу, какое неприятное, враждебное чувство зашевелилось во мне при виде этого пуделя. Правда, он не был дворовым псом, он не был и шпицем, однако же он все-таки принадлежал к той породе, чьим злобным, коварным замыслам я был обязан утратой веселых забав в дружеском обществе буршей; это одно делало все его прежние услуги, оказанные мне, какими-то двусмысленными. Кроме того во взгляде Понто и во всех его манерах было что-то надменное, насмешливое, — я счел поэтому за лучшее совсем не заводить с ним разговора. Тихонько, тихонько сполз я с подушки, одним прыжком шмыгнул в печь и задвинул за собой заслонку.
Herr Лотарио начал беседовать с мейстером о всякой всячине, мало меня заинтересовавшей, тем более что все свое внимание я устремил на юного Понто, который как истый франт прошелся несколько раз по комнате, напевая песенку, и потом вскочил на подоконник. С фанфаронским видом он начал кланяться поминутно проходившим знакомым, время от времени испуская ворчание, очевидно, с целью привлечь на себя внимание хорошеньких дамочек собачьей породы. Обо мне легкомысленный юноша, по-видимому, даже и не вспомнил. Хотя я, как сказано, нимало не желал вступать с ним в разговор, тем не менее его полное невнимание оскорбило меня.
Совсем иначе и, как показалось мне, гораздо учтивее и благоразумнее был настроен профессор эстетики, Лотарио: осмотревшись кругом, он обратился к мейстеру:
— Да где же ваш превосходнейший monsieur Мурр?
Для честного кота-бурша нет наименования, более оскорбительного, чем это фатальное слово monsieur. Но ведь от господ эстетиков много приходится терпеть в жизни! Так и быть, я простил профессору его невежливость.
Мейстер Абрагам сообщил, что с некоторого времени я веду себя вполне самостоятельно и часто отлучаюсь из дому, в особенности по ночам, после чего бываю утомлен. Я только что лежал на подушке, и мейстер сам не знает, куда я исчез так быстро.
— Я подозреваю, — продолжал профессор, — я подозреваю, мейстер Абрагам, что ваш Мурр... Но не здесь ли он? Не спрятался ли он где-нибудь, чтобы подслушивать? Посмотримте-ка еще хорошенько.
С соблюдением полнейшей тишины я заполз в самую глубь печки. Можете, однако, представить, как я навострил уши: ведь говорили обо мне. Профессор тщательно, но безуспешно освидетельствовал все уголки, к немалому удивлению мейстера, который с громким смехом воскликнул:
— Ну, профессор, право же, вы моему Мурру оказываете слишком большую честь!
— Нет, мейстер, — возразил Лотарио, — у меня окончательно не идет из головы ваш план произвести педагогический эксперимент, сделав из кота поэта и сочинителя. Разве вы забыли о сонете, о рукописи, которую Понто вырвал у Мурра прямо из-под носу. Однако, как бы там ни было, я пользуюсь отсутствием Мурра, чтобы сообщить вам свои печальные догадки и обратить ваше особенное внимание на поведение этого кота. Как ни мало интересуюсь я кошачьим родом, однако от внимания моего не ускользнуло, что некоторые коты, бывшие в прежнее время учтивыми, благовоспитанными, теперь вдруг переменили тон и ведут себя самым возмутительным образом. Вместо прежнего смиренного ласкательства, они являются воплощением гордости и упорства, бросают на всех огненные взгляды и не стесняются выказывать свою дикую натуру, гневно мурлыкая и даже выпуская когти. Не желая быть скромными молодыми людьми, они даже и внешним своим видом не хотят напоминать юношей comme il faut [Приблизительно переводится "такой, как должно", то есть "светский", культурный и цивилизованный, благовоспитанный" — фр.]. Нет больше и речи о приглаживании бороды, они не прилизывают свой мех, пренебрегая его лоском. Они не обкусывают когтей, которые слишком отросли. Грязные и грубые, они бегают везде со своими взъерошенными хвостами, возбуждая ужас и отвращение всех благовоспитанных кошек. Но что заслуживает особого порицания, так это их ночные тайные сборища, во время которых они поднимают ужаснейшие вопли, именуя их пением, между тем как в этой разноголосице нельзя разобрать ни такта, ни мелодии, ни гармонии. Сильно опасаюсь я, мейстер, что и ваш Мурр, поддавшись дурному влиянию, принимает участие в этих предосудительных забавах, которые не могут дать ему ничего, кроме побоев. Мне было бы весьма больно, если бы все старания, приложенные вами к его воспитанию, пропали даром. Было бы крайне прискорбно, если бы этот маленький седовласый господин, несмотря на всю свою ученость, унизился до обычных диких проказ заурядных и распутных котов.
Увидев подобное непонимание по отношению ко мне, к моему другу Муцию, ко всем моим возлюбленным братьям, я был так глубоко огорчен, что невольно скорбный возглас вырвался из груди моей:
— Это что такое! — воскликнул профессор. — Значит, верно, что Мурр спрятался где-нибудь здесь в комнате! Понто, ici! Cherche, cherche! [Сюда! Ищи, иши! — фр.]
Одним взмахом Понто спрыгнул с подоконника и стал обнюхивать всю комнату. Перед заслонкой печи он остановился, заворчал, залаял и начал кидаться на нее.
— Он в печке, не может быть больше никакого сомнения! — говорил мейстер, открывая заслонку.
Как ни в чем не бывало, я продолжал сидеть на своем месте, взирая на мейстера ясным, блистающим взором.
— Смотрите-ка, да он, в самом деле, сидит в печке, — продолжал мейстер. — Ну-с, не угодно ли вам пожаловать сюда? Прошу покорно!
Как ни мало желал я покинуть свою засаду, однако, повинуясь приказанию моего господина, не захотел заставить применить к себе насилие, тем более что в этом случае я оказался бы слабейшим. Медленно выполз я из печки. Но как только упал на меня дневной свет, мейстер и профессор, оба одновременно, воскликнули:
— Мурр! Мурр! В каком ты виде! Что это за штуки!
Действительно, я с ног до головы был покрыт золой. Кроме того,
я с некоторого времени не занимался своей наружностью, приближаясь по внешнему виду к тем еретическим котам, которых описывал профессор; могу себе представить, что я на самом деле являл из себя фигуру весьма жалкую. А как глянул я на своего друга Понто, как увидал его чудный, блестящий мех с тонкими завитками, стыдно мне стало, и, полный огорчения, я тихонько поплелся в первый попавшийся угол.
— Неужели, — воскликнул профессор, — скажите, неужели это тот самый умный, высокообразованный Мурр, остроумный поэт, элегантный прозаик, автор прекрасных сонетов? Нет, это самый заядлый, обыкновенный кот, валяющийся в золе и умеющий только гоняться за мышами в погребах и на чердаках! Эге-ге! Скажи-ка мне, почтеннейший зверек, когда же ты приобретешь ученую степень и взойдешь на кафедру в качестве профессора эстетики? Нечего сказать, хороший у тебя докторский костюм!
Издевательства и насмешки так и сыпались на мою голову. Что мне было делать? Я плотно прижал свои уши к голове — обычный мой прием, неукоснительно применявшийся мною во всех тех случаях, когда меня бранили.
В конце концов, и профессор, и мейстер разразились громким смехом, который, как острое оружие, пронзил мое сердце. Но чуть ли не еще оскорбительнее показалось мне поведение Понто. Не говоря уже о его сочувственном отношении к насмешкам профессора, которое он выказал минами и ужимками, приближаясь ко мне, он тотчас отпрыгивал в сторону, очевидно, опасаясь запачкать свой прекрасный щегольской мех. Для кота, глубоко убежденного в своем нравственном превосходстве, весьма оскорбительно подвергаться подобному пренебрежению со стороны какого-нибудь фата-пуделя.
Профессор вступил в длинный разговор с мейстером, по-видимому, нисколько не касавшийся ни меня, ни лиц моей породы и потому оставшийся для меня почти совершенно непонятным. Однако мне удалось разобрать, что речь шла об экзальтированной молодежи и средствах ее обуздать. Был поставлен вопрос, что лучше: противопоставить ли необузданности открытую силу или искусным, незаметным образом только ограничить ее, дав эксцентричным юношам возможность сознать собственные заблуждения и отрешиться от них. Профессор стоял за открытое противодействие: он говорил, что человек возможно ранее должен быть втиснут в известную форму, несмотря ни на какое с его стороны сопротивление, в противном случае будет нарушено гармоничное соотношение частей к целому и появится некая монстриозность, крайне губительная по самой своей сущности. Профессор говорил еще что-то такое о битье оконных стекол, о провозглашении pereat [Да сгинет — лат.], вообще о чем-то, совершенно для меня непонятном. Мейстер, наоборот, полагал, что экзальтированные юноши похожи на людей, страдающих частичным помешательством: всякое насилие только обостряет болезнь, между тем как собственное сознание своей ошибки приводит к радикальному излечению, не допускающему ни малейших опасений рецидива.
— Ну-с, — воскликнул, наконец, профессор, вставая и беря шляпу и трость, — как бы то ни было, но вы, мейстер, должны согласиться со мной, что открытое, беспощадное противодействие, безусловно, необходимо там, где разные сумасбродные проделки нарушают общественную тишину и спокойствие. Говоря опять применительно к вашему коту Мурру, я полагаю, что очень хорошо сделали те бравые шпицы, которые, как я слышал, разогнали толпу проклятых котов, визжавших самым дьявольским образом и воображавших при этом, что они бог весть какие виртуозы.
— Это, знаете ли, как взглянуть, — возразил мейстер. — Если бы им позволили петь, они, быть может, и действительно сделались бы хорошими виртуозами, между тем как теперь они, пожалуй, совсем усомнятся в музыкальных своих дарованиях.
Профессор откланялся, за ним прыгнул и Понто, не удостоив меня даже обычным кивком головы, что раньше он делал всегда с самой дружеской приветливостью.
Мейстер обратился ко мне.
— Я сам, — сказал он, — был до сих пор недоволен твоим поведением, Мурр. Пора, братец, образумиться, остепениться, чтобы снова достигнуть более хорошей репутации. Если бы ты мог меня вполне понять, я посоветовал бы тебе быть всегда приветливым и ласковым, и все, что ты ни задумаешь, совершать без шуму, втихомолку: именно таким способом вернее всего можно приобрести себе добрую славу. Я мог бы тебе представить для пояснения следующий пример: один человек сидит целый день смирненько в своем уголке и потягивает себе винцо, бутылку за бутылкой, пока, наконец, не дойдет до состояния полного опьянения, которое, однако, он, благодаря долгой практике, умеет скрывать решительно от всех; другой выпьет иногда немного в обществе веселых друзей, вино развяжет ему язык, по мере его оживления, и разговор его делается более оживленным, и, хотя он никого не оскорбляет каким-либо нарушением приличий, весь мир именно его-то и считает пьяницей, а того тихоню все называют умеренным, воздержанным человеком. Ах, добрый Мурр! Если бы ты обладал житейской опытностью, то увидел бы, что лучше всего живется филистеру, который, наделав плутней, искуснее всех сумеет спрятать концы в воду. Но можешь ли ты понять, что из себя представляет филистер, тип нередкий и среди представителей твоей породы!
Вспомнив при этих словах мейстера все свои отличные познания в области котовских отношений, вспомнив все, чему научил меня Муций, а также и собственный опыт, я не мог удержаться от громкого, радостного мурлыканья.
— Эге, братец, — воскликнул с веселым смехом мейстер, — эге, любезнейший Мурр! Да ты никак меня понимаешь! Верно, прав профессор, непременно желающий открыть в тебе особый разум и опасающийся встретить в твоей персоне конкурента на поприще эстетики.
В подтверждение того, что это действительно так, я испустил ясное, благозвучное "мяу" и без дальнейших обиняков прыгнул к мейстеру на колени. Не подумал я при этом, что могу запачкать его желтый шелковый шлафрок с широкими разводами. "Прочь!" — воскликнул мейстер и с такой силой отшвырнул меня, что я перекувырнулся и, совершенно обескураженный, присел на полу, съежив уши и зажмурив глаза. Но да будет превознесено до небес добродушие моего господина!
— Ну, ну, — проговорил он дружески, — не огорчайся, Мурр! Я не хотел тебя обидеть! Я знаю, что твои намерения были самые хорошие: ты желал выказать мне свою благосклонность, но сделал это самым неловким образом, а в таких случаях о намерениях не справляются! Ну, ступай сюда, замарашка! Я тебя почищу, принаряжу, и ты снова будешь иметь вид честного кота!
Сняв шлафрок, мейстер взял меня к себе на руки и не побрезговал тщательно вычистить мой мех мягкой щеточкой, после чего великолепно расчесал мои волосы маленьким гребешком.
Туалет был кончен, и я, пройдя мимо зеркала, немало удивился, увидев, как быстро я сделался совершенно другим котом. Так прелестен показался я сам себе, что невольно из груди моей вырвалось благодушное мурлыканье, и не могу отрицать, что в этот момент я сильно усомнился в полезности и благопристойности клуба буршей. Заползать в печку было с моей стороны чистым варварством, которое я мог приписать только известной одичалости; таким образом, предостережение мейстера "В печку не лазить!" было совершенно излишним.
Ночью представилось мне, будто за дверью слышится легкое царапанье и чей-то знакомый голос испускает боязливое мяуканье. Я проскользнул к двери и спросил, кто там. Оказалось, что это был сеньор Пуфф (я тотчас узнал его по голосу).
— Это я, любезный Мурр, — воскликнул он. — Я должен сообщить тебе крайне печальную новость.
О, Небо! Что я...
(Мак. л.) ...чрезвычайно несправедливо, моя славная Юлия, мой милый друг. Нет, ты больше мне, чем друг, ты верная моя сестра! Я недостаточно любила тебя, недостаточно доверяла тебе. Лишь теперь пред тобой открывается вполне мое сердце, лишь теперь, когда я знаю...
Принцесса умолкла и, заливаясь слезами, опять прижала к себе Юлию с удвоенной нежностью.
— Гедвига, разве ты раньше не любила меня всем сердцем? — кротко возразила Юлия. — Разве у тебя были какие-нибудь тайны, которых ты мне не открыла? Что это такое, о чем ты только теперь впервые узнала? О, нет, нет! Ни слова больше, до тех пор пока твой пульс не станет биться ровнее, пока твои глаза не перестанут смотреть так мрачно!
— Я не знаю, не знаю, чего вы все хотите от меня, — заговорила принцесса, поддаваясь опять мгновенному порыву раздражения. — Вы говорите мне, что я еще больна, а между тем никогда я не чувствовала себя более бодрой и здоровой. Вас испугал странный припадок, случившийся со мной, но, может быть, такие электрические удары, задерживающие на время всякую работу организма, гораздо полезнее для меня, чем жалкие средства, предлагаемые близоруким, обманчивым искусством. Как противен мне этот лейб-медик! Он думает, что с человеческой природой можно обходиться, как с часовым механизмом, который вычищают от пыли и заводят ключиком. Он просто ужасен со своими каплями и эссенциями. Неужели мое благополучие должно зависеть от подобных вещей? В таком случае земная наша жизнь была бы какой-то ужасной насмешкой, капризной игрой мирового гения!
— Однако же, — прервала принцессу Юлия, — уже это нервное напряжение твоего организма свидетельствует, что ты еще больна, милая Гедвига. Ты должна щадить себя, относиться к себе более тщательно.
— Ты так же, как все, хочешь непременно огорчать меня! — воскликнула принцесса, вскакивая с места.
Она стремительно подошла к окну и, открыв его, стала глядеть в парк. Юлия последовала за ней, обняла ее и стала умолять, чтобы Гедвига остерегалась, по крайней мере, сурового осеннего ветра и старалась быть спокойной, как настойчиво рекомендовал лейб-медик. Принцесса возразила, что именно это течение холодного воздуха освежает и укрепляет ее. Юлия стала говорить теперь с самой сердечной откровенностью о том, что ей пришлось перечувствовать за последнее время: какой-то злой дух угрожал ей, она должна была напрягать все свои силы, чтобы не поддаться чувству, похожему на глубокий, смертельный страх привидений. Она упомянула о загадочной ссоре между принцем Гектором и Крейслером, заставлявшей догадываться о чем-то ужасном. Слишком очевидно, что бедный Иоганн должен был пасть от руки мстительного итальянца, и что, как уверяет мейстер, только особенное чудо могло спасти его.
— И этот ужасный человек, — проговорила Юлия, — должен был сделаться твоим супругом? Нет, никогда! Благодарение Высшим Силам! Ты спасена! Он никогда не вернется сюда! Не правда ли, Гедвига, никогда?
— Никогда! — ответила принцесса глухим, еле слышным голосом.
Потом, глубоко вздохнув, она продолжала, как бы во сне:
— Да, это небесное пламя должно только светить и согревать, не подвергая гибельному уничтожению... из души художника вырывается светлое осуществление его предчувствий: она сама — его любовь... Так говорил ты тогда на этом самом месте...
— Кто? — воскликнула Юлия с изумлением. — О ком ты говоришь? О ком ты вспоминаешь, Гедвига?
Принцесса провела рукой по лицу, точно желая опомниться и возвратиться к действительности, которая ускользнула от ее сознания. Потом с помощью Юлии она слабыми шагами дошла кое-как до софы и опустилась на нее в изнеможении. Озабоченная состоянием принцессы, Юлия хотела позвать камер-фрау, но Гедвига тихонько привлекла ее к себе на софу и прошептала:
— Нет, милая, нет, голубчик, оставайся ты со мной, не думай, что у меня начинается припадок. Это мысль о бесконечном блаженстве осенила мою душу, и так было сильно восхищение, что оно почти превратилось в смертельную скорбь. Останься со мной, ты сама не знаешь, какое удивительное, чарующее влияние оказываешь ты на меня! Дай мне заглянуть в твою душу, как в чистое, светлое зеркало, чтобы я вновь могла узнать свой собственный образ. Юлия! Мне кажется порою, что ты полна какого-то неземного вдохновения, твои нежные слова представляются мне утешительным пророчеством. Юлия! Друг мой, останься со мной, не покидай меня никогда, никогда!
Держа руки Юлии в своих руках, принцесса закрыла глаза и прилегла на софе. Юлия привыкла видеть, как Гедвига нередко поддавалась полному душевному изнеможению, но пароксизм [Внезапный и сильный приступ.], овладевший принцессой теперь, показался ей совершенно новым и загадочным. В прежнее время Гедвига выказывала страстное озлобление, являвшееся результатом антагонизма между внутренним чувством и внешними явлениями жизни. Это озлобление возрастало почти до ненависти, оскорблявшей детское сердце Юлии. Теперь, наоборот, принцессой овладело тихое чувство глубокой, неизъяснимой скорби. Юлия была вся охвачена волнением и страхом за свою любимую несчастную подругу.
— Гедвига! — воскликнула она. — Милая моя Гедвига, я не расстанусь с тобой. Ничье сердце не привязано к тебе так верно и нежно, как мое! Но скажи, доверься мне, скажи, какая скорбь разрывает твое сердце? Я буду с тобой грустить, я буду вместе с тобой плакать!
На лице Гедвиги показалась смутная, странная улыбка, нежная краска выступила на ее щеках, и, не открывая своих глаз, она прошептала:
— Не правда ли, Юлия, ведь ты никого не любишь?
Юлия вздрогнула, как бы охваченная чувством внезапного испуга. В груди каждой девушки живет смутное предчувствие страсти, которая является главным элементом жизни женского сердца: ибо только любящая женщина может быть названа вполне женщиной. Но чистая, детски ясная душа не возмущает этих предчувствий никаким анализом, не позволяет излишнему любопытству сорвать покров со сладостной, нежной тайны, которая раскрывается только в исключительный момент, предвещаемый смутным порывом сердца. Точно таким образом Юлия услыхала теперь то, о чем она даже не смела подумать. Смущенная, точно ее обвинили в грехе, не ясном для нее самой, она старалась глубоко заглянуть в собственную свою душу.
— Юлия, — повторила принцесса, — ты никого не любишь? Скажи мне откровенно.
— Какой странный вопрос! — возразила Юлия. — Что я могу тебе ответить на это?
— О, говори! — умоляющим голосом воскликнула принцесса.
Вдруг в душе Юлии сделалось светло, точно туда заглянул луч яркого солнца. Она нашла слова для выражения того, что ясно представилось ей в собственной ее душе.
— Скажи мне, Гедвига, — заговорила она твердым голосом, — что происходит в собственной твоей душе в то время, когда ты предлагаешь мне этот вопрос? Как понимаешь ты любовь, о которой говоришь? Не правда ли, если любишь кого-нибудь, стремишься к нему с такой непобедимой силой, что только и живешь мыслью о нем, теряешь в нем всю свою личность, в нем видишь все свои надежды, желания, стремления, — целый мир! И эта страсть должна вести нас к высшим ступеням блаженства? Мне страшно этой высоты, невольно кружится голова, взору представляется внизу безграничная пропасть, где грозно чернеется неизбежная гибель. О, нет, Гедвига, эта любовь, столь же ужасная, сколько греховная, не возмутила мою душу, и я твердо верю, что душа моя останется навсегда чистой и свободной от такого чувства. Но может случиться, что какой-нибудь мужчина возбуждает в нас особенное уважение или даже изумление перед могучей силой своего духа. Больше того: мы чувствуем, что в его присутствии нами овладевает загадочное состояние какой-то душевной уютности; мы как будто впервые пробуждаемся, дух наш высоко парит, жизнь впервые кажется нам светлой, и мы радуемся, когда этот человек приходит, грустим, когда он уходит. Ты называешь это любовью? Если да, то для чего стала бы я скрывать, что утраченный нами Крейслер возбудил во мне такое чувство, и что я теперь болезненно ощущаю его отсутствие.
— Юлия! — воскликнула принцесса, быстро вскакивая с своего места и устремляя на Юлию пылающий взгляд: — Юлия, можешь ли ты представить его в объятиях другой женщины и не испытывать при этом бесконечной, неизъяснимой муки?
Юлия вспыхнула.
— Я никогда не представляла себе, что он находится в моих объятиях, — возразила она тоном, ясно свидетельствовавшим, что она чувствовала себя глубоко оскорбленной.
— О, ты не любишь его, ты не любишь его! — громко воскликнула принцесса, снова опускаясь на софу.
— Ах, если бы только он вернулся! — возразила Юлия. — Чисто и безгрешно то чувство, которое я испытываю по отношению к этому дорогому мне человеку, если никогда уже более я не увижу его, мысль о нем, незабвенном, будет светить в моей жизни, как прекрасная, лучезарная звезда. Но нет, он вернется! Впрочем, как может...
— Никогда, — возразила принцесса резким, суровым голосом, — никогда не посмеет он вернуться; я слышала, что он находится в аббатстве Канцгейм и намерен, отрекшись от мира, вступить в орден святого Бенедикта.
Юлия встала и подошла к окну, на глазах у нее заблистали слезы.
— Твоя мать права, совершенно права, — продолжала принцесса. — Мы должны радоваться, что этот сумасшедший удалился. Он, как злой дух, ворвался к нам в душу, чтобы расстроить и измучить нас. Музыка была волшебным средством, с помощью которого он запутал нас в свои сети. Я никогда больше не хочу его видеть!
Слова принцессы терзали Юлию. Она хотела уйти и взяла шляпу и шаль.
— Ты хочешь покинуть меня, — воскликнула принцесса, — ты хочешь уйти от меня, милая моя Юлия? Останься, останься, утешь меня, если ты можешь! Что-то ужасное соединяется для меня с этими залами, с этим парком! Знаешь...
Гедвига подвела Юлию к окну и, показывая на павильон, в котором жил адъютант принца Гектора, начала глухим голосом:
— Посмотри туда, Юлия! В этих стенах скрывается какая-то ужасная тайна: кастелян и садовники уверяют, что с отъезда принца там никто не живет, что двери там наглухо забиты, а между тем... но погляди, погляди! Разве ты не видишь там у окна?
Действительно, у окна, расположенного во фронтоне павильона, Юлия заметила темную фигуру, которая быстро исчезла в то же самое мгновение.
Рука Гедвиги судорожно дрогнула в руке Юлии.
— Не может быть никакой речи о страшной тайне или о привидениях, — сказала Юлия, — весьма возможно, что кто-нибудь из прислуги самовольно пользуется незанятым павильоном. Можно сделать внезапный осмотр павильона, тогда видно будет, что это за фигура, выглядывающая из окна.
Принцесса удостоверила, однако, что старый, преданный кастелян давно уже исполнил ее желание и говорит, что, осмотревши весь павильон, он не нашел там ни малейшего следа человеческого существования.
— Слушай, — проговорила принцесса, — я расскажу тебе, что произошло три ночи тому назад! Ты знаешь, у меня часто бывает бессонница, я встаю тогда и хожу взад и вперед по комнатам до тех пор, пока вместе с утомлением не придет сон. Три ночи тому назад со мной случилась бессонница, и я отправилась в эту комнату. Вдруг по стене скользнуло отражение света; я посмотрела в окно и увидала четырех мужчин, из которых один нес потайной фонарь; все они скрылись около павильона, причем я не успела заметить, вошли они в него или нет. Прошло немного времени, в окне павильона показался свет, и чьи-то тени начали скользить туда и сюда. Потом в окне опять стало темно, но сквозь куст прорезался ослепительный свет, который, должно быть, выходил сквозь отворенную дверь павильона. Свет все приближался и приближался, наконец, из куста показался бенедиктинский монах; в левой руке у него был факел, в правой — распятие. За ним шло четверо мужчин. На плечах они несли носилки, покрытые черным покровом. Только они прошли несколько шагов, как навстречу им вышла новая фигура, закутанная в длинную мантию. Они остановились и опустили носилки на землю: темная фигура отдернула покров, из-под него показался труп. Я чуть не лишилась чувств, я едва успела заметить, что носилки были снова подняты, и вся группа быстро удалилась вслед за монахом, скрывшись в широкой боковой аллее, которая ведет через парк по направлению к аббатству Канцгейм. С тех пор темная фигура показывается у окна, и я думаю, что, быть может, это призрак убитого пугает меня.
Юлия была очень склонна счесть весь рассказ Гедвиги за сон или за обман взволнованных чувств. Кем мог быть этот мертвец, вынесенный из павильона при таких таинственных Обстоятельствах? Никто не пропал из числа обитателей Зигхартсгофа. Потом, кто мог бы поверить, что невероятный мертвец, как привидение, бродит в том здании, откуда вынесен был труп! Юлия представила принцессе все эти соображения, присовокупив предположение, что загадочный призрак у окна мог быть просто оптическим обманом или шуткой старого мага, мейстера Абрагама, который, нередко забавляясь подобным образом, быть может, и в данном случае пожелал населить пустой павильон привидениями.
— Как быстро люди объясняют все чудесное, сверхъестественное! — проговорила с улыбкой принцесса, уже вполне овладев собой. — Что касается мертвеца, ты, по-видимому, забыла о происшествии, которое случилось в парке перед тем, как Крейслер покинул нас.
— Боже мой, — воскликнула Юлия, — неужели же, действительно, тут кроется злодеяние? Но кто мог его совершить? Кто пал жертвой?
— Ну, ну, — продолжала принцесса, — ведь ты знаешь, что Крейслер жив. Но жив и тот, кто сгорает любовью к тебе. Не смотри на меня так испуганно! Ты сама должна была давно уже подозревать то, что я скажу тебе, то, что могло бы тебе очень повредить, оставаясь для тебя тайной. Принц Гектор любит тебя, тебя! Любит со всей страстностью, присущей его нации. Я была его невестой, я и теперь — его невеста, но ты, Юлия, его возлюбленная.
Последние слова принцесса произнесла резким тоном, не придавая им, однако, какого-либо особенного оскорбительного смысла.
— О, Господи! — воскликнула Юлия, заливаясь горючими слезами. — Гедвига, ты хочешь меня сегодня совсем измучить? Какой злой дух говорит твоими устами? Нет, нет, я охотно допущу, чтобы ты на мне выместила всю муку, охватившую твою душу под влиянием мрачных снов, но никогда я не поверю в истинность этих угрожающих фантомов! Гедвига, одумайся же, ты уже больше не невеста этого ужасного человека, явившегося нам живым воплощением гибели! Он больше не вернется! Ты никогда не будешь принадлежать ему!
— Как бы то ни было, — возразила принцесса, — но ты должна понять, что только тогда, когда церковь соединит меня с принцем, может разрешиться загадка жизни, делающая меня несчастной! Тебя спасает веление неба! Мы расстанемся: я последую за супругом, ты останешься здесь!
Принцесса умолкла, охваченная глубоким волнением. Юлия также не могла говорить ни слова, и обе девушки горячо обнялись, заливаясь слезами.
Вошла камер-фрау и доложила, что подан чай. Юлия была более взволнована, чем этого можно было ожидать ввиду ее рассудительного, спокойного характера. Она была не в силах оставаться среди общества, и мать позволила ей отправиться домой, тем более, что и принцессе хотелось отдохнуть.
На расспросы княгини фрейлейн Наннэт удостоверила, что все послеобеденное время и весь вечер принцесса чувствовала себя очень хорошо, но непременно хотела остаться наедине с Юлией. Насколько можно было судить, находясь в соседней комнате, принцесса и Юлия рассказывали друг другу разные истории, разыгрывали даже какую-то пьесу, и то смеялись, то плакали.
— Милые девушки! — тихонько проговорил гофмаршал.
— Добрая принцесса! Милая девица Юлия! — поправил князь, устремляя на гофмаршала грозный взгляд.
Смущенный страшной своей ошибкой, гофмаршал сразу проглотил большой кусок сухаря, основательно размоченного в чае, но кусок стал в горле, вызывая ужасный кашель. Бедный старик поспешил оставить залу и спасен был от презренного, смертоносного удушения лишь благодаря помощи гоффурьера, который опытной рукой пробарабанил на его спине весьма внушительное соло.
Совершив таким образом две неловкости, гофмаршал побоялся в третий раз скомпрометировать себя: не решившись поэтому возвратиться в зал, он послал сказать князю, что извиняется внезапно приключившейся болезнью. Благодаря отсутствию гофмаршала, обычная партия виста расстроилась. Но так как игорные столы были уже расставлены в полном порядке, все напряженно ожидали, что предпримет князь в данном критическом положении. Он с честью вышел из затруднения, — сделал кивок своим приближенным, означавший разрешение садиться играть в карты, сам же предложил руку советнице Бенцон, подвел ее к канапе и уселся с ней рядом.
— Однако, — заговорил он тихим нежным голосом, что всегда имел обыкновение делать во время бесед с Бенцон, — мне было бы неприятно, если б гофмаршал серьезно подавился сухарем. Но он, кажется, совсем лишен рассудка, что я не раз уже замечал. Возможно ли принцессу Гедвигу называть девушкой! Он и в висте оказался бы самым жалким партнером. Вообще, любезнейшая Бенцон, мне сегодня крайне приятно и желательно уклониться от карточной игры и поболтать с вами в уединении, как в былые времена. Вы знаете, конечно, дражайшая, мое неизменное к вам благорасположение! Никогда оно не может измениться. Княжеское сердце постоянно являет пример верности, если только неотвратимые соображения иного порядка не вмешиваются в сердечные дела.
С этими словами князь поцеловал у Бенцон руку гораздо нежнее, чем позволяли сан, возраст и обстановка. У советницы от удовольствия заискрились глаза. Она начала уверять князя, что уже давно искала случая поговорить с ним откровенно, так как она может сообщить многое, что князю не будет неприятно.
— Да будет вам известно, ваша светлость, — начала Бенцон, — да будет вам известно, что я получила письмо от тайного советника посольства. Он снова пишет мне, что дела наши внезапно приняли благоприятный оборот...
— Довольно, довольно, достойнейшая, — прервал князь, — не будем ничего говорить о делах государственной важности! Даже и светлейший князь надевает шлафрок и ночной колпак, когда он, изнеможенный бременем управления, отправляется на покой. Фридрих Великий, король прусский, представляет, понятно, исключение: вам, как женщине начитанной, должно быть известно, что, ложась в постель, он надевал поярковую шляпу. Ну-с, я и полагаю, что даже в душе князя есть много такого... э-э, как бы это сказать... ну, того, что в общежитии называется гражданскими добродетелями, супружескими чувствами, родительскими заботами... Он не может вполне отрешиться от них и потому, по меньшей мере, простительно, если он порою отдается им, когда государственные нужды и приличия двора не предъявляют на его особу никаких требований. Добрейшая Бенцон! В данную минуту я нахожусь именно в таком настроении. В моем кабинете лежат семь подписанных бумаг. Дайте же мне позабыть совсем о княжеских делах, дайте мне побыть просто отцом семейства, отдыхающим за чайным столом, дайте побыть мне бароном фон Гемминген! Поговоримте вместе о моих, да, о моих детях, которые причиняют мне столько хлопот, что я нередко впадаю в некое душевное беспокойство, совсем не подобающее моему сану.
— Вы хотите, князь, говорить о ваших детях? — резким тоном спросила Бенцон. — Точнее, вы хотите говорить о принце Игнаце и принцессе Гедвиге! Говорите, ваша светлость, говорите, быть может, и я, подобно мейстеру Абрагаму, могу вам дать какой-нибудь совет!
— Да, — продолжал князь, — я очень нуждаюсь в ваших советах. Вот видите ли, добрейшая Бенцон, прежде всего, что касается принца, так он, конечно, не нуждается ни в каких особенных умственных дарованиях. Природа обыкновенно наделяет таковыми разных безвестных людей, которые оказались бы без дарования в положении вполне беспомощном. Однако принцу не мешало бы иметь побольше esprit [Ума — фр.], а то он продолжает быть несколько simple! [Дурачком — фр.] Вон посмотрите, сидит он там себе, болтает ногами, играет один в карты и хохочет, как семилетний мальчишка! Бенцон! Entre nous soit dit! [Между нами говоря! — фр.] Даже искусство писания нельзя ему преподать в той мере, в какой это необходимо для него, княжеская его подпись имеет вид каких-то совиных каракуль. Боже милосердый, что из всего этого может выйти! Недавно, занимаясь делами, я был встревожен страшным лаем, раздававшимся под моим окном. Выглядываю, чтобы увидеть шпица и прогнать его, и что же вижу! Поверите ли, достойнейшая, это принц лаял, как сумасшедший, и гонялся за сыном садовника, изображавшим зайца! Есть ли тут какой-нибудь смысл? Княжеские ли это страсти? Может ли таким образом принц достичь когда-либо хоть ничтожной степени самостоятельности?
— Чтобы достичь ее, — отвечала Бенцон, — необходимо возможно скорее соединить принца брачными узами с какой-нибудь девушкой, которая бы своей грацией, красотой, своим ясным умом пробудила его дремлющие чувства и имела бы достаточно доброты — снизойти до него и постепенно возвысить принца до своей личности. Женщина, которая будет принадлежать принцу, непременно должна обладать такими качествами, чтобы спасти его и извлечь из состояния, грозящего, — говорю это с крайним прискорбием, ваша светлость, — грозящего со временем перейти в настоящее помешательство. Потому в вопросе о браке принца нужно иметь в виду только душевные качества невесты и не быть слишком разборчивым относительно ее сословного происхождения.
— Никогда, — воскликнул князь, хмуря свой лоб, — никогда в нашей фамилии не было примера мезальянса! Оставимте мысль, которую я не могу одобрить. Во всем другом я всегда готов исполнять ваши желания!
— Еще бы, я это отлично знаю, ваша светлость! — отвечала Бенцон резким тоном. — Как часто справедливые желания должны были умолкать ради всяких химерических соображений. Но есть требования, чуждые всяких счетов с условностями.
— Laissons cela [Оставим это — фр.], — проговорил князь, откашливаясь и нюхая табак. Помолчав несколько мгновений, он продолжал: — Еще больше печалит меня принцесса. Скажите, Бенцон, каким образом могло случиться, что у нас родилась дочь с таким странным характером, мало того, с такой странной болезнью, которую сам лейб-медик затрудняется определить? Разве княгиня не пользовалась всегда цветущим здоровьем? Разве она была когда-либо наклонна к загадочным нервным припадкам? Не был ли я сам всегда мощным князем во всем, что касается духа и тела? Как мог у нас родиться ребенок, который, должен признаться с крайним прискорбием, кажется мне нередко совершенно сумасшедшим и вполне лишенным княжеского достоинства?
— Для меня также, — отвечала Бенцон, — состояние принцессы представляется совершенно непонятным. Ее мать была всегда спокойна, рассудительна, свободна от всяких гибельных увлечений.
Последние слова Бенцон произнесла глухо, как бы про себя.
— Вы разумеете княгиню? — спросил князь с особенным выражением: ему показалось неприличным, что перед словом "мать" был опущен предикат "княгиня".
— Кого же другого я могла разуметь? — с усилием проговорила Бенцон.
— Разве последний роковой припадок не расстроил брак принцессы с принцем, предмет моих чаяний и хлопот? Ибо, entre nous soit dit, я должен сообщить вам, добрейшая Бенцон, что причиной внезапного отъезда принца Гектора была именно внезапная каталепсия, приключившаяся с принцессой и происшедшая, на мой взгляд, от сильной простуды. Он намерен порвать, и — quste ciel! [Ах, негодяй! — фр.] — даже я не могу упрекнуть его за это, я сам почти готов отказаться от всяких дальнейших попыток к осуществлению моего задушевного желания. Посудите сами, любезнейшая, разве не страшно обладать супругой, которая подвержена подобным припадкам! Вдруг такая сиятельная и в то же время каталептическая супруга, находясь среди блестящей толпы придворных, подвергнется припадку и будет стоять, как автомат, — все присутствующие должны будут подражать ей и стоять недвижимо! Положим, двор, охваченный состоянием обшей каталепсии, представил бы из себя нечто возвышенное, торжественное; самый легкомысленный из всех присутствующих не был бы в состоянии нарушить общее высокое настроение. Но отеческие мои чувства неукоснительно дают мне понять, что подобное состояние невесты может внушить сиятельному жениху некий душевный холод, и посему... Бенцон! Вы женщина славная и рассудительная, не найдете ли вы возможным поправить дело, не придумаете ли какое-нибудь средство вернуть назад принца...
— В этом нет никакой нужды, — с живостью перебила князя Бенцон. — Ваша светлость, не болезнь принцессы была причиной столь быстрого отъезда принца, здесь кроется иная тайна, и с ней связан капельмейстер Крейслер.
— Как?! — воскликнул изумленный князь. — Что вы говорите, Бенцон? Капельмейстер Крейслер? Так, значит, это верно, что он...
— Да, — продолжала советница, — да, ваша светлость, причиной отъезда принца Гектора была его ссора с Крейслером, ссора, которая, может быть, должна была кончиться весьма героическим образом.
— Ссора, — пробормотал князь, — ссора... кончиться героически? Выстрел в парке, окровавленная шляпа? Бенцон, но это невозможно, принц, капельмейстер, дуэль, поединок — немыслимо ни то ни другое!
— Ваша светлость, — продолжала Бенцон, — несомненно одно: Крейслер оказал такое сильное впечатление на принцессу, что она стала испытывать в его присутствии странную тоску, неизъяснимый страх — словом, разнородные чувства, способные развиться в гибельную страсть. Возможно, что принц был настолько проницателен, чтобы заметить это. Крейслер при первой же встрече отнесся к нему с враждебной иронией — естественно, что принц увидел в нем противника, от которого нужно было отделаться решительным образом: отсюда как результат ненависти ревности и оскорбленного самолюбия, создался кровавый план, благодаря Богу, не удавшийся. Правда, все это еще не объясняет быстрого отъезда принца, как сказано, тут кроется еще другая тайна. Юлия рассказала мне, что принц бежал, будучи устрашен портретом, который ему показал Крейслер. Ну, как бы там ни было, Крейслера больше здесь нет и кризис принцессы миновал! Поверьте, ваша светлость, если бы Крейслер оставался здесь, в груди принцессы вспыхнуло бы пламя страстной любви к нему, и она предпочла бы лучше умереть, чем отдать свою руку принцу. Теперь все складывается совершенно иначе: принц Гектор возвращается сюда, и брак его с принцессой вознаградит нас за все заботы.
— Скажите! — воскликнул князь гневно. — Скажите, Бенцон, какова наглость презренного музыканта! В него влюбится принцесса, из-за него отвергнет предложение прекраснейшего принца! Ah, 1е coquin! [Праведное небо! — фр.] Теперь я понимаю вас, мейстер Абрагам, вполне понимаю! Вы должны раз навсегда избавить меня от этого злополучного человека!
— Излишни всякие меры, которые мог бы по этому поводу предложить мудрейший мейстер Абрагам, — возразила советница, — должные предосторожности уже приняты. Крейслер находится в аббатстве Канцгейм, и, как мне пишет аббат Хризостомус, вероятно, отречется от мира и вступит в орден. В удобную минуту я уже сообщила об этом принцессе, и, так как она не выказала при этом никакого особенного волнения, можно поручиться, что опасный кризис миновал.
— Чудная, прекрасная женщина! — воскликнул князь. — Какое
великодушие выказываете вы по отношению ко мне и к моим детям! Как неукоснительно печетесь вы о благе и процветании моего дома!
— В самом деле? — сказала Бенцон с горечью в голосе. — Я забочусь о вас? Я всегда могла заботиться о ваших детях?
Бенцон произнесла последние слова с особенным выражением, князь молча посмотрел перед собой и поиграл перстами сложенных рук. Потом он тихонько пробормотал:
— Анжела! Все еще нет никаких следов? Неужели она исчезла навсегда?
— Да, — отвечала Бенцон, — и я опасаюсь, что несчастный ребенок сделался жертвой какой-нибудь гнусности. Говорили, будто бы видели ее в Венеции, но это, вероятно, ошибка. Признайтесь, князь, с вашей стороны было жестоко, бессердечно оторвать ребенка от груди матери и отправить его в безутешное изгнание! Никогда не могла я залечить рану, нанесенную вами так хладнокровно!
— Бенцон, — проговорил князь, — разве я не назначил вам и ребенку ежегодную солидную пенсию? Мог ли я сделать что-нибудь еще? Если бы Анжела осталась с нами, я каждую минуту мог бы опасаться, что наши faiblesses [Слабости — фр.] будут обнаружены, и спокойствие нашего дома будет нарушено самым неприятным образом! Вы знаете княгиню, добрейшая моя Бенцон! Вы знаете, что нередко у нее бывают странные причуды.
— Значит, — сказала Бенцон, — ежегодная пенсия вполне вознаграждает мать за всю ее муку, за всю ее скорбь и тоску об утраченном ребенке? Нет, князь, можно было иным способом вознаградить и успокоить огорченную мать!
Князь был приведен в смущение взглядом Бенцон и тоном, которым она произнесла последние слова.
— Достойнейшая женщина, — начал он смущенно, — к чему эти странные выдумки? Разве вы не уверены, что и для меня бесследное исчезновение нашей милой Анжелы в высшей степени неприятно и огорчительно? Должно быть, она теперь милая, приятная девица, ибо родилась она от прекрасных, изящных родителей.
Снова князь нежно поцеловал руку Бенцон, но советница быстро ее отняла и, устремляя на князя сверкающий пристальный взгляд, прошептала ему на ухо:
— Признайтесь же, князь, вы поступили несправедливо, жестоко, когда настаивали на необходимости удалить ребенка. Ваша обязанность не отклонять теперь желание, исполнение которого я сочту до известной степени вознаграждением за все мое долгое горе!
— Бенцон, — возразил князь голосом, еще более тихим, чем прежде, — добрая, милая Бенцон, быть может, наша Анжела еще найдется! Я предприму героические меры, чтобы исполнить ваши желания, достойнейшая женщина! Я доверюсь мейстеру Абрагаму, я посоветуюсь с ним. Он разумный, опытный человек, быть может, он будет в состоянии оказать помощь.
— О, да премудрый мейстер Абрагам! — воскликнула Бенцон. — Вы думаете, ваша светлость, что мейстер Абрагам в самом деле искренне расположен к вам и к вашему дому, что он захочет что-нибудь сделать для вас? И что может он разузнать об Анжеле, если все поиски, предпринятые в Венеции и Флоренции, оказались тщетными и, что хуже всего, если у него похищено самое средство, с помощью которого он раньше умел раскрывать всякие тайны!
— Вы говорите об его жене, — проговорил князь, — об этой злой волшебнице Кьяре?
— Весьма возможно, — возразила Бенцон, — что она и не заслужила такого имени, быть может, это была просто вдохновенная женщина, одаренная высшими, таинственными силами. Во всяком случае, было несправедливо и бесчеловечно похищать у мейстера его возлюбленную жену, с которой он сжился всем сердцем, так что она как бы сделалась частью его самого.
— Бенцон, — воскликнул князь, совершенно испуганный, — Бенцон, я вас сегодня не понимаю! У меня голова идет кругом! Не сами ли вы были за удаление опасного существа, с помощью которого мейстер легко мог овладеть всеми нашими тайнами? Не сами ли вы одобрили мое письмо к великому герцогу, где я представлял, что всякие волшебства давно запрещены в стране и что всякие лица, ими занимающиеся, должны быть до известной степени лишены свободы в виду интересов безопасности? Не из особенной ли милости по отношению к мейстеру Абрагаму против этой загадочной Кьяры не было возбуждено судебного преследования? Ее просто взяли и без всякого шуму посадили — куда? — я и сам не знаю, так как нимало этим не интересовался. Чем же меня можно упрекнуть во всем этом?
— Прошу извинения, ваша светлость, вас можно упрекнуть в излишней поспешности. Но, да будет вам известно, князь! Мейстер Абрагам знает, что Кьяру взяли по вашему желанию. Он кроток, он сдержан, но в груди его кипит горячее желание отомстить тому, кто отнял у него самое дорогое сокровище! И этому-то человеку вы хотите довериться, открыть свою душу?
— Бенцон, — проговорил князь, отирая крупные капли пота, выступившего на его лбу, — Бенцон, вы окончательно испортите мне кровь, вы огорчаете меня неописуемым образом! Господи Боже, неужели князю позволительно допускать такое нарушение этикета! Неужели, черт побери... О, небо, я кажется начинаю клясться, как драгун, и это здесь, за чайным столом... Бенцон, зачем не сказали вы мне этого раньше? Он уже знает все! В рыбачьем домике в тот день, как я был вне себя по причине болезни принцессы, я раскрыл ему всю свою душу. Я говорил с ним об Анжеле, сообщил ему... Бенцон, это ужасно! J′etais un осел! Voila tout! [Я был... Вот и все! — фр.]
— А что же он? — с усилием спросила советница.
— Сколько мне помнится, — продолжал князь, — мейстер Абрагам начал говорить о нашем прежнем attachement [Привязанности — фр.], говорил, что я мог бы быть счастливейшим отцом, между тем как теперь я — семьянин самый несчастный. Явственно помню кроме того, что, когда я кончил свою исповедь, он объявил с улыбкой, что ему уже все известно. "Я надеюсь, — сказал он, — что в весьма непродолжительном будущем разъяснится, куда исчезла Анжела: не одна тайна тогда раскроется, не один обман уничтожится".
— Это сказал мейстер? — спросила Бенцон дрожащим голосом.
— Sur mon honneur [Клянусь честью — фр.], — ответил князь, — он говорил именно так. Тысяча проклятий! Pardonnez moi [Простите — фр.], Бенцон, меня душит гнев... Что если старик вздумает мне мстить! Бенцон, que faire? [Что делать? — фр.]
Оба собеседника устремили друг на друга немой, вопрошающий взор.
— Ваша светлость! — тихонько прошептал камер-лакей, подавая князю чай.
Но князь воскликнул "Bete!" [Скотина! — фр.] и, вскочив с своего места, вытолкнул из рук лакея поднос вместе с чашкой; все придворные в ужасе моментально выскочили из-за столов, карточная игра прекратилась, князь, кое-как овладев собой, с улыбкой пробормотал испуганной толпе "Adieu!" и направился вместе с княгиней во внутренние покои. На всех лицах явственно виднелся вопрос: "Господи, что же это означает? Князь уклонился от карточной игры, так долго и так конфиденциально говорил с советницей и, наконец, впал в страшный гнев!"
Что касается советницы, она даже и приблизительно не могла представить себе неожиданности, которая ждала ее дома, в боковом флигеле, примыкающем к главному зданию замка. Едва только она вошла в свою квартиру, как навстречу ей выбежала, совершенно вне себя, Юлия и...
Пишущий эти строки очень рад, что может рассказать обо всем происшедшем с Юлией во время княжеского чая, рассказать гораздо подробнее и полнее, чем рассказаны до сих пор другие факты этой несколько запутанной истории.
Нам известно, что Юлия получила позволение вернуться домой раньше обыкновения. Лейб-егерь факелом освещал ей путь. Однако не прошли они и нескольких шагов, как лейб-егерь остановился и высоко приподнял факел.
— Что случилось? — спросила Юлия.
— А вы, фрейлейн Юлия, не заметили фигуры, прошмыгнувшей мимо нас? — спросил в свою очередь лейб-егерь. — Не знаю, право, сам, что и подумать: вот уже несколько дней, как здесь по вечерам бродит кто-то; судя по его таинственности, незнакомец замышляет что-то недоброе. Мы уж его подстерегали всеми способами, но он ускользает из рук и даже делается невидим, как призрак или как сам нечистый.
Юлия вспомнила о призраке, явившемся в окне павильона, и невольно вздрогнула, охваченная каким-то неприятным чувством.
— Пойдем, пойдем поскорее дальше! — воскликнула она, обращаясь к лейб-егерю.
Тот с улыбкой возразил, что фрейлейн нечего бояться: привидение может обидеть ее лишь в том случае, если свернет шею ему, лейб-егерю. Кроме того, это привидение, по всей видимости, имеет и плоть, и кровь, как все прочие честные люди, да притом еще и трусливо, как заяц.
Юлия отослала горничную, жаловавшуюся на головную боль и лихорадку, и без ее помощи надела на себя ночное платье.
Теперь, когда она была одна, в душе ее снова встало все, что говорила Гедвига. Юлия думала, что то состояние, в котором находилась Гедвига, было следствием болезненного возбуждения; однако вполне было очевидно, что самое болезненное возбуждение могло иметь какую-нибудь причину психического происхождения. Девушка с таким чистым, наивным сердцем, как Юлия, редко угадывает правду, видя перед собой такие случаи, где все запутано. Юлия решила, что принцесса проникнута по отношению к принцу Гектору тем ужасающим чувством страсти, которую она сама обрисовала, предчувствуя ее. Кроме того, Юлия решила, что Гедвига, бог знает каким образом, заподозрила принца в увлечении другой девушкой; по мнению Юлии, эта фантазия и произвела такое болезненное состояние.
— Ах, — сказала Юлия самой себе, — добрая, милая Гедвига! Если бы только принц вернулся назад, ты скоро убедилась бы, что тебе нечего опасаться своей подруги!
Но в то самое мгновение, когда Юлия проговорила эти слова, в душе ее с ужасающей живостью встала мысль, что принц действительно ее любит. Ее охватила невыразимая тоска и как бы сознание неизбежной гибели. Снова вспомнилось ей странное впечатление, которое произвел на все ее существо взгляд принца, и она невольно вздрогнула. Вспомнила она о том мгновении, когда принц на мосту кормил лебедя, почти обнимая ее. Вспомнила все загадочные его слова, которые тогда не произвели никакого впечатления, но теперь показались очень многозначительными. Припомнился ей и страшный таинственный сон, когда ей приснилось, что принц сжал ее в крепких, железных объятиях, и как, проснувшись, увидела она в саду капельмейстера и почувствовала, что он защитит ее от принца.
— Нет, — громко воскликнула Юлия, — этого не может быть! Сам адский дух возбудил во мне такие ужасные сомнения! Нет, ему не удастся завладеть мной!
При мысли о принце в душе Юлии поднимались чувства, которые казались угрожающими: взволнованная кровь приливала к ее щекам, и стыд овладевал ею до такой степени, что на глазах ее выступали слезы. Благо было скромной, сдержанной Юлии, что она еще могла заклинать злого духа, могла не впускать его в свою душу. Еще раз нужно заметить, что принц Гектор был красивейшим, элегантнейшим мужчиной. Его уменье нравиться основывалось на глубоком знании женского сердца, давшем ему возможность наполнить свою жизнь счастливыми приключениями: неудивительно, что молодая, неопытная девушка была испугана его победоносным взглядом и вообще его манерой держаться.
— О, Иоганн, — проговорила она с нежностью, — добрый, чудный человек, окажи мне обещанную помощь! Заговори со мной своим небесным языком, в душе моей всегда готов отклик!
Открыв фортепьяно, Юлия начала петь и играть любимые свои композиции Крейслера. Музыка оказала на нее свое благотворное действие и унесла в светлые области, где не было ни принца, ни принцессы Гедвиги, где не было ничего, способного своим болезненным характером возмутить душевный покой.
— Теперь еще мою любимую канцонетту! — проговорила Юлия и начала известную всем Mi lagnero tacendo [Жалуюсь молча — ит.].
Эта ария удалась Крейслеру более, чем что-либо. Сладостная скорбь пламенной любви была выражена в простой мелодии с такой глубиной, с такой силой, что каждое чувствующее сердце поддавалось неотразимому обаянию. Юлия окончила, погрузившись всецело в воспоминание о Крейслере, она взяла еще несколько аккордов, казавшихся как бы эхом ее задушевных мыслей. Вдруг двери растворились, она оглянулась, и, прежде чем успела опомниться, принц Гектор был уже у ее ног и крепко сжимал обе ее руки. В страшном испуге она громко вскрикнула, но принц заклинал ее всеми святыми успокоиться и дать ему две минуты времени, чтобы он мог взглянуть на нее, чтобы он мог услыхать ее небесный голос. В выражениях, продиктованных, по-видимому, самой безумной страстью, он стал говорить, что он любит ее, только ее, что мысль о браке с Гедвигой кажется ему ужасной, мучительной. Потому он и хотел бежать, но, побежденный страстью, которая может кончиться только со смертью, он вернулся назад, чтобы увидеть Юлию, поговорить с ней, сказать, что только она составляет для него и жизнь, и все, все!
— Прочь от меня! — воскликнула Юлия в смертельной тоске. — Уйдите, принц, вы убьете меня!
— Никогда! — воскликнул принц, прижимая к своим губам руки Юлии и целуя их с бешеной страстью. — Роковой миг, который должен решить вопрос жизни и смерти, настал... Юлия, неземное божество, можешь ли ты отвергнуть меня, ты моя жизнь, ты мое блаженство! Нет, ты любишь меня, Юлия, я это знаю, ты любишь меня, и райские двери открыты предо мной!
Принц обнял полуобезумевшую от страха и тоски Юлию и страстно прижал ее к своей груди.
— Горе мне, несчастной! — воскликнула она еле слышным голосом. — Неужели никто не сжалится надо мной!
Вдруг за окном мелькнул блеск факела, и снаружи раздались голоса. Юлия почувствовала на своих губах горячий поцелуй... В то же мгновение принц исчез.
Вне себя выбежала Юлия навстречу матери, и та с ужасом выслушала от нее рассказ обо всем, что произошло. Бенцон начала всячески утешать свою дочь, говоря, что пристыдит принца и выведет его на чистую воду.
— О, нет, — воскликнула Юлия, — не делай этого, мама! Я умру, если князь, если Гедвига узнают...
Рыдая, она спрятала свое лицо на груди матери.
— Ты права, — ответила Бенцон, — ты справедливо рассудила, милое, славное дитя мое! Никто пока не должен знать, что принц здесь и что он преследует тебя своими ухаживаниями. Его соумышленники будут молчать поневоле, а что у него есть соумышленники, в этом не может быть ни малейшего сомнения: иначе он не мог бы оставаться здесь, в Зигхартсгофе, незамеченным, не мог бы и проникнуть в наш дом. Удивительно, однако, каким образом принц мог ускользнуть отсюда, не встретившись ни со мной, ни с Фридрихом, светившим мне! Когда мы пришли, старик Георг спал очень неестественным сном. А где же Нанни?
— В том-то и беда, что она больна, — пролепетала Юлия, — я должна была отослать ее.
— Быть может, я ее вылечу! — проговорила Бенцон, быстро отворяя дверь в соседнюю комнату.
Там стояла Нанни, совершенно одетая, и подслушивала разговор. В ужасе она упала на колени перед госпожой Бенцон.
Нескольких вопросов советницы было вполне достаточно, чтобы узнать, что старый кастелян, которого считали таким преданным...
(М. прод.) ...должен был узнать! Муций, мой верный брат, мой закадычный друг скончался, вследствие жестокого поранения задней ноги. Глубоко поразила меня печальная весть: лишь теперь впервые я почувствовал, чем был для меня Муций! В следующую ночь, как я узнал, в погребе того дома, где жил мейстер, должны были совершиться похороны. Я обещал не только быть там в надлежащее время, но и позаботиться о яствах и напитках, дабы, по старому благородному обычаю, устроить заупокойную трапезу. На самом деле, весь следующий день я понемножку перенес в погреб весь свой богатый запас, состоявший из рыб, куриных костей и зелени. Для читателя, который жаден до мелочей и непременно желает в подробности узнать, как я достал напитки, я могу сообщить, что без всяких особых затруднений я получил их от знакомой служанки. Я ее частенько видел в погребе, навещал и в кухне; эта служанка питала исключительную симпатию ко всему нашему роду и в особенности ко мне: видаясь, мы постоянно играли самым приятнейшим образом. Она неукоснительно предлагала мне в виде угощения кусок чего-нибудь из съестного, и, хотя эти куски были менее лакомы, чем кушанья мейстера, однако я их всегда съедал из вежливости. Растроганная служанка приглашала меня к себе на колени и так нежно почесывала мне за ухом, что я представлял собой чистейшее воплощение блаженства. Когда теперь эта приятнейшая особа хотела вынести из погреба большой горшок с молоком, я, находясь в это время там же, самым вразумительным образом выказал ей мое живейшее желание получить молоко в собственное пользование.
— Ах ты, потешный Мурр, — сказала служанка (она, как и все, жившие по соседству, знала мое имя), — ах, ты, потешный кот, уж верно ты хочешь угостить кого-нибудь, не один же ты выпьешь все это молоко! Ну, так и быть, возьми его себе, я достану другую крынку!
С этими словами она поставила горшок с молоком на землю и вышла из погреба, погладив меня по спине, причем я живописнейшими прыжками выразил ей свою радостную благодарность. Заметь при сем, юноша-кот: знакомство и даже сентиментально-фамильярное обращение с дружелюбной служанкой может быть столько же приятно, сколько и плодотворно для всех молодых людей нашего рода и нашего сословия! Около полуночи я спустился вниз и направился в погреб. Печальное, душу терзающее зрелище! В середине подвала лежал труп моего дорогого, возлюбленного друга на катафалке, который состоял всего-навсего из пучка соломы (сообразно с простыми, скромными привычкам покойного). Все коты уже собрались; глубоко взволнованные, мы молчаливо пожали друг другу лапы, со слезами на глазах уселись вокруг катафалка и затянули плачевную песнь: раздирательные звуки с ужасающими раскатами грянули под сводами погреба. Это были печальнейшие, безутешные вопли, ни один человеческий орган не мог бы выразить такую страшную скорбь.
По окончании похоронной песни из круга присутствующих котов вышел весьма приличный юноша, одетый довольно нарядно — в черное с белым. Ставши у изголовья покойника, он произнес речь, которую я привожу здесь целиком (хотя оратор сказал ее экспромтом, однако он мне сообщил ее письменно).
"НАДГРОБНОЕ СЛОВО ПАМЯТИ ПРЕЖДЕВРЕМЕННО СКОНЧАВШЕГОСЯ КОТА МУЦИЯ,
студента философских и исторических наук, сказанное верным его другом и собратом, котом Гинцманом, студентом поэзии и красноречия.
Дорогие скорбящие братья! Достославные, доблестные бурши! К вам взываю!
Что есть кот? Тленное существо, недолговечное, как и все, что рождается на земле! Если знаменитейшие врачи и физиологи справедливо утверждают, что смерть, которой подвержены все существа, заключается главным образом в полном прекращении всякого дыхания, тогда нет сомнения, что ваш честный друг, наш доблестный собрат, верный и мужественный сотоварищ в превратностях жизни, наш благородный Муций мертв! Вот, лежит он на земле, на холодной соломе, протянувши все свои четыре ноги! Сквозь уста, сомкнувшиеся навеки, не проскользнет даже самое слабое дыхание! Ввалились глаза, которые некогда блистали нежнейшим пламенем любви, а порою горели золотисто-зеленоватым огнем всесокрушающего гнева! Смертная бледность покрывает лицо его, бессильно повисли уши, повис его хвост! О, Муций, о, брат наш, куда же девались теперь твои беззаботные прыжки, твоя веселость, твоя приветливость, ясное, дружеское "мяу", веселившее все сердца, твое мужество, стойкость и острый рассудок? Все похитила мрачная смерть, и, быть может, теперь ты даже не знаешь, жил ли ты когда-нибудь или нет! А между тем ты был воплощением здоровья и силы, ты был настолько чужд всяких болезней, как будто ты должен был жить целую вечность! В часовом механизме твоего существа не повредилось ни одно колесико; ангел смерти занес свой меч над головой твоей не потому, что этот часовой механизм остановился и не мог быть больше заведен. Нет, враждебное начало ворвалось нагло в твой цветущий организм, обещавший долгую жизнь! Да, еще долго могли бы сиять дружелюбным огнем эти глаза, еще долго могли бы эти застывшие уста петь, улыбаясь, веселые песни, еще долго мог бы извиваться этот хвост, возвещая волнистыми движениями внутреннюю мощь, еще долго могли бы эти сильные, ловкие лапы упражняться в могучих прыжках! А теперь! Как может допускать природа, чтоб то, что создавалось ею с таким трудом, разрушалось преждевременно! Или и вправду существует злой дух, именуемый случаем и деспотически-нагло вмешивающийся в те колебания, которым, соответственно с вечным природным принципом, подвержено всякое бытие? О, если бы ты, усопший брат, мог поведать об этом нам, огорченным, но еще полным жизни! Однако, дорогие собратья, не будем слишком долго останавливаться на таких глубокомысленных соображениях, обратимся лучше всем сердцем к скорби о преждевременно скончавшемся друге нашем Муций! Вошло в обычай, чтобы оратор, произносящий надгробную речь, излагал перед присутствующими полную биографию умершего, украшая ее хвалебными добавлениями и замечаниями. Такой обычай весьма хорош, ибо подобного рода речь в самых огорченных слушателях вызывает непобедимую скуку, доходящую до тошноты, — тошнота же, по единогласному приговору всех знаменитых психологов, является лучшим лекарством от огорчения. Следственно, оратор исполняет таким путем сразу две обязанности: воздает усопшему достодолжную честь и утешает осиротевших друзей. Есть много примеров, свидетельствующих, что особы наиболее угнетенные уходили с похорон бодрыми и веселыми: радость по поводу избавления от необходимости слушать скучнейшую речь невольно заставляет забывать самую скорбь об утрате друга. Дорогие собратья! Охотно бы я последовал похвальному обычаю, охотно бы рассказал подробно биографию скончавшегося друга и собрата, прогоняя таким образом вашу котовскую печаль, но увы, увы! Дорогие, возлюбленные мои братья, я не солгу, если скажу вам, что, собственно, ничего я не знаю о рождении, воспитании и образовании покойного. Я должен был бы сочинять перед вами, что неуместно в виду нашего торжественного настроения и похоронной обстановки. Итак, не осудите, бурши: вместо длинной, скучной проповеди я скажу всего несколько слов о том, какой печальный конец был предназначен судьбой этому злополучному коту, лежащему перед нами в мертвенной неподвижности, и о том, какой это был славный, бодрый юноша во время своей недолгой жизни! Но, что же это! О, Небеса! Я сбиваюсь с тона, теряю красноречие, хотя и подвизаюсь в оном в качестве студента, с тем чтобы со временем, если угодно будет року, получить степень professor poeseos et eloquentiae!" [Профессором поэзии и красноречия — лат.]
Гинцман умолк, пригладил правой лапой уши, лоб, нос и бороду, устремил на труп долгий и пристальный взгляд, откашлялся, еще раз провел по лицу лапой и продолжал в патетическом тоне:
"О, беспощадный рок! О, ужасная смерть! Зачем столь жестоко похищен тобою блаженной памяти юноша, скончавшийся во цвете лет? Братья, оратору не возбраняется повторять перед слушателями вещи, уже известные; посему еще раз скажу вам то, что вы уже знаете: усопший брат наш пал жертвой бешеной ненависти филистера-шпица. Вон там, на той крыше некогда мы веселились мирно и радостно, там звучали беззаботные песни, лапа в лапу и к груди грудь, мы там составляли одну нераздельную душу... Туда-то хотел наш друг взобраться, чтобы в тихом одиночестве поскорбеть вместе с сеньором Пуффом, предаться воспоминаниям о минувших веселых днях, о прекрасных днях в Аранжуэце, но филистеры-шпицы, желавшие всячески воспротивиться возрождению нашего котовского союза, понаставили капканов во всех темных углах чердака, в один из них и попал кот Муций. Несчастный раздробил себе заднюю лапу и должен был умереть! Тяжелы и опасны те раны, которые наносятся филистерами, потому что оружие их — тупое и зазубренное. Однако, обладая здоровой и крепкой натурой, покойный мог бы еще оправиться от опасных повреждений; но скорбь, глубокая скорбь, причиненная сознанием, что он пострадал от презренных шпицев, мысль о разбитой карьере, улыбавшейся раньше ему, мысль о позоре, испытанном нами, — вот что подточило его организм! Повязки с себя он срывал! Лекарств не желал принимать! Говорят, он хотел умереть!"
При последних словах Гинцмана, не будучи в силах преодолеть бесконечную скорбь, мы все подняли такой жалостный визг, испустили такие пронзительные вопли, что сами скалы могли бы растрогаться. Когда мы понемногу утихли и успокоились, Гинцман продолжал с пафосом:
"О, Муций! Воззри на нас! Взгляни на слезы, проливаемые нами, услышь безутешные вопли — в память о тебе раздаются они, наш усопший возлюбленный брат! Взгляни на нас сверху или снизу, как удобнее для тебя, будь духом своим между нами, если ты еще обладаешь каким-нибудь духом! Братья! Как было упомянуто, я умалчиваю о биографии покойного, ибо ничего по этой части не знаю, но тем живее встают в моей памяти превосходные душевные качества покойного, о них-то я вам и буду говорить, дабы вы, мои дорогие друзья, почувствовали во всем объеме ужасную потерю, понесенную вами вместе со смертью этого чудного кота! Внемлите, о юноши, и никогда не уклоняйтесь со стези добродетели! Немногие в жизни являются тем, что представлял из себя Муций, этот достойный член котовского общества, хороший и верный супруг, превосходный, любящий отец, ревностный поборник истины и справедливости, неутомимый благотворитель, опора бедняков, надежный друг в беде! Он был достойным членом котовского общества, ибо всегда выказывал склонность к прекрасному образу мыслей и был даже расположен к некоторому самопожертвованию — в тех случаях, когда исполнялись его желания. Враждовал же исключительно против тех, кто противоречил ему и не хотел подчиняться его приказаниям. Он был хорошим и верным супругом, ибо он бегал лишь за теми кошками, которые были моложе и красивее его жены, и только в тех случаях, когда его к тому влекла непреодолимая страсть. Он был превосходным отцом, ибо никогда не слышно было, чтобы он пообедал кем-нибудь из своих юных котят, что нередко бывает с бессердечными, грубыми отцами нашего рода. Напротив, он бывал очень рад, что мать уносила их с глаз долой, после чего он никогда больше не интересовался их судьбой. Он был ревностным поборником истины и справедливости, ибо готов был отдать за них жизнь свою, но, зная, что жизнь дается однажды, он нимало не беспокоился ни об истине, ни о справедливости. Он был неутомимым благотворителем, опорою бедных, ибо неукоснительно в первый день каждого нового года он сносил на двор для бедных братьев-котов маленький селедочный хвостик или две-три субтильных косточки. Исполнив таким образом обязанности кота-филантропа, он сердито ворчал на всех, кто в нужде своей требовал от него большого. Он был верным другом в беде, ибо, попадая в какую-нибудь беду, он не забывал даже о тех друзьях, которыми раньше совершенно пренебрегал. Усопший брат, что должен я еще сказать о твоем героическом мужестве, о твоем благородном, изысканном вкусе ко всему высокому и прекрасному, о твоей эрудиции, о твоем эстетическом, чувстве, о всех тех многосложных, разнородных добродетелях, которые соединились в лице твоем? Зачем говорить, зачем увеличивать нашу и так превеликую скорбь, скорбь о твоей безрадостной кончине! Друзья, огорченные братья! Да будет усопший примером для нас, приложите все наши силы к тому, чтоб идти по его благородным стопам, к тому, чтоб сравняться с ним в совершенстве, — и в смерти тогда мы найдем такой же глубокий покой, — невозмутимый покой истинно мудрого мужа-кота, полного всех добродетелей! Взгляните вы только, как он безмятежно лежит, не двинется с места, не шевельнет своей лапкой, не улыбнется довольной улыбкой, услышав мои похвалы! Знайте, скорбящие братья, что даже и брань не возмутила бы нисколько его безучастья! Мало того, если б даже сюда, в мирный наш круг, ворвался филистер, презренный, губительный шпиц, усопший не стал бы ему в стремительном гневе царапать глаза, не возмутился бы он и тогда в своем безмятежном, глубоком покое!
Наш друг, наш превосходный Муций — теперь превыше всех похвал и порицаний, превыше всех насмешек, издевательств и вражды, всей суеты житейской; нет более для друга у него ни приветливой улыбки, ни пламенных объятий, ни честного лапопожатия, но также нет и для врага ни острых зубов, ни когтей! В силу своих добродетелей, он достиг покоя, которого тщетно искал при жизни! Правда, мне представляется, что все здесь собравшиеся и трогательно оплакивающие друга должны прийти к состоянию этого покоя, даже и не будучи подобными ультрадобродетельными котами; следовательно, должен быть какой-нибудь иной мотив, побуждающий нас к добродетели, но это мысль, которую я предоставляю собственной вашей обработке. Что касается меня, я, собственно, хотел бы глубоко внедрить в ваше сердце желание научиться умирать геройски, как Муций. Но, пожалуй, вы представите мне ряд серьезных возражений. Вы можете, чего доброго, сказать, что, напротив, покойный должен был научиться большей осторожности, дабы не попасть в капкан и не умереть преждевременно. Сверх сего припоминаю еще, как один весьма юный котенок, услыхав увещания учителя, что кот всю свою жизнь должен готовиться к тому, чтоб умереть, — крайне пренебрежительно заявил: "Это, должно быть, совсем нетрудно, ибо каждому удается сразу! Итак, омраченные юноши, посвятим несколько мгновений безмолвному созерцанию!"
Гинцман умолк и опять провел правой лапой по ушам и по лицу, потом, закрыв глаза, по-видимому, погрузился в глубокую задумчивость. Наконец, сеньор Пуфф, видя, что это длится слишком долго, толкнул его и тихонько сказал: "Гинцман, да ты, брат, кажется, заснул. Кончай поскорей свою речь, мы все дьявольски проголодались". Гинцман воспрянул духом и, приняв ораторскую осанку, продолжал:
"Возлюбленные братья! Я надеялся уловить в уме своем еще несколько высоких мыслей, которыми бы можно было блистательно закончить сию речь, но мне ничего не приходит в голову — думаю, что великая скорбь, которую я пытался ощутить, несколько притупила мой мозг. Итак, да будет считаться законченным надгробное мое слово, которому вы никак не можете отказать в заслуженных похвалах. В заключение грянемте теперь De или Ex profundis!" ["Из бездны" — лат.]
Так кончил свою речь этот учтивейший юноша-кот. В риторическом отношении она показалась хорошо сочиненной и эффектной, но в других отношениях я нашел в ней много недостатков. Именно, мне показалось, что Гинцман был побуждаем не столько скорбью о печальной кончине несчастного Муция, сколько желанием выказать свой блестящий ораторский талант. Все сказанное мало подходило к характеру друга Муция, честного, доброго и простого. Кроме того, самые похвалы Гинцмана были весьма двусмысленны, так что в глубине сердца речь его мне совсем не понравилась, и я был пленен только ораторским изяществом Гинцмана и его, действительно, сильной, выразительной декламацией. Сеньор Пуфф был, по-видимому, одного со мной мнения: мы обменялись с ним взглядами, свидетельствовавшими общность впечатления, вызванного в нас речью Гинцмана.
Согласно с концом речи, мы затянули De profundis. Эта песнь звучала, кажется, еще более скорбно, еще более раздирательно, чем тот заупокойный гимн, который мы пропели перед началом речи. Давно известно, что певцы нашей котовской породы, будучи обуреваемы какой-либо скорбью, будь то безутешная мука страстной, несчастной любви или печаль о дорогом существе, навеки утраченном, — имеют способность выражать эту скорбь с такой подавляющей силой, что даже холодный, бесчувственный человек бывает глубоко потрясен звуками котовских песен и облегчает взволнованную грудь загадочными, странными проклятиями. Окончив De profundis мы подняли труп покойника и похоронили его в углу погреба.
Но в это мгновение произошло нечто, явившееся самым неожиданным и самым трогательным моментом во всем погребальном торжестве. Три молодые кошечки, прекрасные, как день, грациозно подскочили к отверзтой могиле и устремили туда целый дождь из трав картофеля и петрушки, собранных заблаговременно в огороде. В то же самое время одна, более зрелая кошка запела простую, сердечную арию. Мотив показался мне знакомым. Если не ошибаюсь, оригинальный текст песни начинается словами: "О, сосна! Сосна! Сосна!" Сеньор Пуфф шепнул мне на ухо, что это дочери покойного, пожелавшие принять участие в печальном торжестве.
Я не мог отвести своих глаз от певицы. Она была обворожительна. Глубоко тронутый ее сладостным голосом и прелестной, печальной мелодией, я не мог удержаться от слез. Но скорбь, охватившая меня, была совсем особого рода, ибо она возбудила во мне сладчайшее душевное благополучие.
Короче говоря, все мое существо устремилось к певице, — чудилось мне, что никогда я не видел столь привлекательной дамы кошачьей породы, никогда не встречал такого благородства в осанке и взгляде, такой чарующей, победоносной красоты!
Четыре здоровенных кота с великой тщательностью засыпали могилу Муция, нацарапав отовсюду песку и земли; похороны были окончены, и мы перешли к трапезе. Прекрасные дочери Муция хотели удалиться, но мы воспротивились этому: они должны были принять участье в поминальном обеде, и я обделал дело так искусно, что мне досталось вести к столу прекраснейшую девицу, равным образом мне пришлось и за обедом сидеть с ней рядом. Если раньше я был ослеплен ее красотой, очарован ее сладостным голосом, то теперь я был поражен ее светлым, ясным умом, сердечностью, нежностью чувств, неподдельной женственностью, озарявшей все ее существо и приводившей меня в состояние небесного блаженства. В ее устах решительно все принимало совершенно своеобразное очарование: разговор превращался в нежнейшую идиллию. Так, например, она с душевной теплотой говорила о некоей молочной каше, которую она не без аппетита ела за несколько дней перед смертью отца, и когда я сказал, что у моего мейстера отлично готовится такая каша и притом с доброй порцией масла, она взглянула на меня своими чудными зеленоватыми глазами, глазами невинной голубки, и спросила меня тоном, от которого дрогнуло мое сердце: "Правда, mein Herr? И вы также любите молочную кашу?" "С маслом!" — повторила она потом задумчиво, как бы отдаваясь мечтательным снам. Кто не знает, что легкая мечтательность как нельзя более идет к красивой, цветущей девушке месяцев шести-восьми (приблизительный возраст моей красавицы); более того, полувоздушная тень мечтательности нередко делает ее совершенно неотразимой. Весь вспыхнув пламенем любви и страстно сжимая прелестную лапку красавицы, я громко воскликнул: "О, ангел, о, прелестное дитя, позавтракай со мной молочной кашей, и я не променяю своего блаженства ни на одно из благ земных!" Она казалась смущенной, краснея, опустила глаза, однако, оставила свою лапку в моей, что преисполнило меня блаженных надежд. Я слышал раз, как один старый господин, если не ошибаюсь, адвокат, говорил мейстеру, что молодой девице опасно оставлять свою руку в руке мужчины, ибо сей последний с полным правом может усмотреть в этом traditio brevi manu [Вручение без церемоний — лат.] всей ее персоны и обосновать на этом всяческие притязания, которые можно отвергнуть лишь с большим трудом. Именно к таким притязаниям возымел я охоту и только что хотел приступить к делу, как вдруг разговор наш был прерван тостом в честь усопшего.
Между тем три младшие дочери Муция привели всех котов в восхищение своей веселой непринужденностью и плутоватой наивностью. Уже одни яства и напитки, видимо, уменьшили скорбь: общество становилось все оживленнее и веселее. Зазвучал смех, посыпались шутки, и, когда обед был кончен, сам сеньор Пуфф, при всей своей солидности, предложил устроить танцы. Быстро все расчистили; три кота настроили свои глотки, и через несколько мгновений развеселившиеся дочери Муция мастерски кружились вместе с юными котами.
Ни на минуту я не покидал красотки; я попросил ее на танец, она мне протянула лапку, мы понеслись среди толпы. О, как волшебно касалось щек моих ее дыханье! Как трепетала грудь моя, касаясь ее груди! Как ласково своею лапой я обнимал ее чудесный стан! О, счастье, о, волшебный миг небесного блаженства!
Сделав два-три тура, я отвел прелестнейшую в угол погреба и сообразно с требованиями галантности предложил ей кое-какие фрукты и прохладительные напитки, все, что только я мог найти. Теперь-то я дал своим чувствам полную волю. Неоднократно прижав ее лапку к своим губам, я удостоверил ее, что был бы счастливейшим из смертных, если бы она захотела полюбить меня хоть немного.
— Несчастный, — проговорил внезапно чей-то голос как раз за моей спиной, — несчастный, что ты делаешь! Ведь это твоя дочь Мина!
Я дрогнул, я узнал голос Мисмис! Какова капризная игра случая: в ту самую минуту, когда, по-видимому, я совсем забыл о Мисмис, я узнал то, о чем не мог и думать, узнал, что я влюблен в свое дитя! Мисмис была в глубоком трауре; я сам не знал, что подумать об этом.
— Мисмис, — проговорил я с нежностью, — Мисмис, что привело вас сюда? Почему вы в трауре и... О, Боже, неужели эти девушки сестры Мины?..
Я услыхал самые необычайные вещи! Мой ненавистный соперник, черно-серо-желтый кот, расстался с Мисмис немедленно вслед за поединком, во время которого он был поражен моим рыцарским мужеством; оправившись от своих ран, он скрылся неизвестно куда. Муций предложил ей свою лапу и получил ее согласие; умолчав передо мной об этих отношениях, он только доказал свою честность и деликатность. Наивные, веселые кошечки были сводными сестрами моей Мины!
— О, Мурр, — проговорила с нежностью Мисмис, рассказав мне обо всем этом, — о, Мурр! Ваша чудная душа лишь немного заблуждалась относительно чувства, охватившего вас. Любовь нежнейшего отца, отнюдь не страсть любовника, проснулась у вас в груди, когда вы увидели нашу Мину. Наша Мина! О какое сладкое слово! Мурр! Неужели можете Вы оставаться совсем безучастным, неужели в душе у вас совсем угасла любовь к той, которая так сердечно вас любила, — о небеса! — так сердечно любит и теперь? Неужели у вас не осталось ни капли теплого чувства к той, которая была бы верна вам до гроба, если бы не вмешался презренный обольститель, соблазнивший ее своими тайными чарами? О ничтожество! Имя твое есть кошка! Так думаете вы, я это знаю, но разве не должен истинно добродетельный кот простить слабую кошку? Мурр! Вы видите меня печальной, безутешной, согбенной под бременем утраты нежного третьего супруга. Но в самой безутешности вдруг вспыхнула опять любовь, которая когда-то являлась для меня и гордостью, и счастьем, и блеском моего существования! Мурр! Мурр, услышите же мое признание! Я вас еще люблю, и думается мне, что мы могли бы снова соедини...
Рыдания заглушили ее голос.
Во время всей этой сцены состояние души моей было самое прескверное. Мина сидела, бледная и прекрасная, точно молодой, сейчас выпавший снег, который в осеннюю пору нередко целует последние цветы с тем, чтобы тотчас растаять, превратившись в горькую воду!
(Примечание издателя: Мурр! Мурр! Опять плагиат! В "волшебной истории Петера Шлемиля" герой книги описывает совершенно такими же словами свою возлюбленную, тоже именуемую Миной.)
Безмолвно созерцал я и мать, и дочь, последняя, однако, казалась мне гораздо более привлекательной, и так как в браках представителей нашей породы близкие родственные отношения отнюдь не являются каноническим препятствием... Должно быть, взгляд мой выдал меня: Мисмис, по-видимому, проникла в тайники моих помыслов.
— Душегубец! — воскликнула она, быстро подскакивая к Мине и бурно привлекая ее к себе на грудь. — Душегубец! Что ты замышляешь? Ты хочешь отринуть от себя это любящее сердце и громоздить преступление на преступление!
Хотя я, собственно говоря, не понял совсем, на чем основываются притязания Мисмис и о каких преступлениях она говорит, однако, дабы не нарушать празднества, последовавшего за траурным торжеством, я счел за лучшее faire bonne mine a mauvais jeu [Сделать хорошую мину при плохой игре — фр.]. Поэтому я сообщил Мисмис, которая была совершенно вне себя, что только несказанное сходство Мины с ней повлекло меня к заблуждению и заставило думать, что в груди моей вспыхнуло чувство, направленное в действительности всегда и неизменно на нее, на все еще прекрасную Мисмис. Немедленно осушив свои слезы, Мисмис уселась рядом со мной и начала такой дружеский разговор, как будто между нами никогда ничего не происходило. Тут еще подлетел юный Гинцман и ангажировал прелестную Мину... Можете себе представить, в каком мучительном положении я находился!
Я благословил судьбу, когда сеньор Пуфф подошел и пригласил Мисмис на последний танец; иначе каких странных предложений могла бы она еще наделать мне! Незаметным образом потихоньку и полегоньку я улизнул из погреба, думая про себя: "Утро вечера мудренее!"
На это погребальное торжество я смотрю, как на поворотный пункт, заключающий месяцы моего учения. После этого я вступил в совершенно иной круг жизни.
(Мак. л.) ...заставило Крейслера отправиться в покои аббата в столь ранний час. Святой отец, с топором и долотом в руках, суетился около большого ящика, в котором, судя по его форме, была запакована картина.
— А, капельмейстер, добро пожаловать! — воскликнул аббат при входе Крейслера. — Вы можете оказать мне помощь в хлопотливой, трудной работе. Ящик заколочен бесчисленным количеством гвоздей, как будто он должен был целую вечность оставаться невскрытым. Я получил его прямым трактом из Неаполя. В нем находится некая картина, я хочу ее повесить в своем кабинете и до поры до времени не показывать никому из братии. Потому-то я никого и не позвал помочь мне. Но вы, капельмейстер, должны оказать мне помощь.
Крейслер принялся за работу, и, немного спустя, из ящика была вынута большая прекрасная картина в роскошной золоченой раме. Крейслер удивился, увидя, что из кабинета аббата вынесена прелестная картина Леонарда да Винчи, изображающая Святое семейство; раньше она всегда висела в кабинете, над маленьким алтарем. Аббат считал эту картину одним из лучших сокровищ своей богатой коллекции произведений старых мастеров, и, однако же, она должна была уступить место другой картине, красота которой и необычайная оригинальность поразили Крейслера с первого взгляда.
С помощью Крейслера аббат повесил картину на стену, укрепив ее винтами; став после этого в должную позицию, он начал смотреть на нее с таким внутренним удовлетворением, с такой нескрываемой радостью, что, по-видимому, кроме мастерского исполнения, картина имела еще особый тайный интерес.
Сюжетом произведения являлось чудо. Озаренная лучами небесного сияния, виднелась Пресвятая Дева; в левой руке она держала ветку лилии, а двумя средними пальцами правой руки касалась обнаженной груди юноши, и видно было, как сочилась густая кровь из отверзтой раны. Наполовину приподнявшись с своего ложа, юноша как будто только что пробудился от смертного сна, еще он не открыл своих глаз, но блаженная, разлитая по его прекрасному преображенному лицу улыбка свидетельствовала, что он видит Матерь Божию в каком-то чудном сне, что боль от раны ослабела, что смерть над ним уже не властна.
Каждый знаток поразился бы правильностью рисунка, искусной группировкой лиц, умелым распределением света и тени, манерой схватить характер величественности в одежде, возвышенной грацией фигуры Пресвятой Девы, в особенности же живостью красок, столь редкой в произведениях современных художников. Но более всего яркий гений артиста сказался в манере передавать выражение лиц. Пресвятая Мария представляла собой прелестнейшую, грациозней-шую женскую фигуру, какую только можно где бы то ни было встретить; и в то же время на ее высоком челе виднелось что-то небесное, величественное, повелительное; в ее темных глазах сияло неземное кроткое блаженство. Точно так же и небесное очарование юноши, вновь пробудившегося к жизни, было изображено с необычайной силой творчества. Крейслер не знал решительно ни одной современной картины, которую можно бы было поставить вровень с этой; он сообщил свою мысль аббату, подробно распространяясь о всех красотах произведения.
— Видите ли, капельмейстер, это имеет свои особые причины, — проговорил с улыбкой аббат. — С нашими молодыми художниками происходит странная вещь, они штудируют и штудируют, сочиняют и рисуют, истребляют полотна и картоны — и все толку мало: в конце концов получается нечто мертворожденное, что никак не укладывается в рамки жизни. Вместо того чтобы выбрать за образец какого-нибудь великого мастера и, тщательно копируя его, стараться проникнуть в его своеобразный гений, они желают сами с первого абцуга сделаться такими же мастерами и создавать нечто подобное знаменитым художественным произведениям; при этом, естественно, они впадают в жалкую, чисто внешнюю подражательность — все равно, как если бы кто-нибудь, желая подражать великому человеку, стал так же, как он, горбиться, кашлять, картавить... Нашим молодым художникам недостает истинного вдохновения, которое вызывает творческий образ из глубины души во всем его лучезарном жизненном блеске. Нередко можно видеть, как тот или другой из этих несчастных напрасно тиранит себя, чтобы прийти в то возвышенное состояние духа, без которого не может быть создано ни одно истинно-художественное произведение. Но не вдохновение владеет современными художниками, а странная смесь надменного самопреклонения и трусливого, мелочного, рабского подражания классическим образцам. Поэтому нередко образ, который мог бы явиться в полном блеске жизненности, имеет у них вид какого-то ничтожного обрывка. Наши молодые живописцы никогда не могут дойти до ясного внутреннего созерцания задуманного образа, и потому им никак не удается создать в картине достодолжный колорит, хотя бы все остальное им и удалось. Словом, они умеют вырисовывать, но не умеют творить. Неверно, будто бы это происходит оттого, что художники наши ленятся и утратили знание красок. Что касается последнего обстоятельства, оно немыслимо уже потому, что живопись, с самого начала христианской эры, строго говоря, с самого момента ее истинного зарождения, постоянно шла вперед, давая целый ряд учителей и учеников; многое, понятно, с течением времени менялось, но приемы чисто механические остались по существу те же и отнюдь не пришли в упадок. Относительно же упрека в лености можно сказать, что недостатком современных художников является скорее излишек прилежания. Я знаю, например, одного молодого живописца, который, начав картину, перерисовывает ее снова и снова, пока, наконец, все не сольется в одну сплошную бесформенную массу какого-то свинцового цвета; картина является, таким образом, как бы олицетворением известной мысли, которая никак не может принять реальных жизненных очертаний. А вы посмотрите сюда, капельмейстер, вот картина, где каждая черта дышит, живет и почему? Потому что она является созданием истинного вдохновения, соединенного с религиозным чувством! Вам, конечно, понятно чудо, изображенное здесь. Юноша, совершенно беззащитный, поднимаясь со своего ложа, застигнут убийцами и поражен ими насмерть. Он, раньше всегда бывший богохульником, безумно всегда презиравший все веления церкви, воззвал о помощи к Пресвятой Деве Марии, и Божия Матерь услышала его, и ей благоугодно было пробудить его от смертельного сна с тем, чтобы он снова жил, чтобы понял свои заблуждения и, исполненный набожных чувств, отдал свои силы на служение церкви. Этот самый юноша, столь чудесно спасенный милосердием Неба, нарисовал данную картину, столь поразившую вас.
Крейслер выразил крайнее удивление по поводу всего, что рассказал аббат. Он присовокупил при этом, что хорошо было бы, если бы и теперь продолжали совершаться подобные чудеса.
— Так, значит, и вы, любезный Иоганн, — кротко и добродушно возразил аббат, — значит, и вы придерживаетесь безумного заблуждения, что врата небесной благости замкнулись ныне навсегда, что сострадание и любовь, о которых с тоской молит гибнущий, никогда уже больше не являются в образе какого-нибудь святого, приносящего мир и утешение. Поверьте мне, Иоганн, чудеса никогда не оскудевают, только человеческие взоры ослепли во мраке греховных заблуждений и не в силах уже больше выносить небесное сияние, не в силах лицезреть благость Вечного Духа, проявляющуюся самым очевидным образом. Но, милый мой Иоганн, самые непостижимые. Божественные чудеса происходят в тайниках души человеческой, и кто их пережил, тот должен громко возвещать о них, как может: в слове, в звуках, в красках. Таким-то образом монах-художник, нарисовав эту картину, прекрасно возвестил о чудесном своем обращении; таким же образом, Иоганн, — мне хочется от всей души сказать вам это — и вы в волшебных звуках возвещаете дивное чудо познания, озаряющего небесным светом вашу взволнованную душу. И разве то, что вы властны сказать это светлыми звуками, не является благим неземным чудом, ведущим вас к спасению?
Крейслера необычайно тронули слова аббата, он вдруг почувствовал глубокую веру в свой творческий талант, сладостное чувство наполнило его сердце.
Между тем он не отрывал глаз от чудной картины. Но подобно тому, как мы часто, будучи поражены сильными световыми эффектами, помещенными на переднем или среднем фоне, не замечаем с первого взгляда фигур, поставленных на заднем фоне, видных нам лишь позднее, Крейслер только теперь заметил на картине темную фигуру, закутанную в длинный плащ и убегающую через дверь; в руках убийцы сверкал кинжал, озаренный небесным лучом, сам же он, убегая, оглянулся назад, и лицо его приняло страшное выражение ужаса.
Как молния, поразила Крейслера мысль о необычайном сходстве лица убийцы с лицом принца Гектора; кроме того, ему показалось теперь, что и выздоравливающего юношу он видел где-то, хотя мельком. Какая-то странная боязнь, непонятная ему самому, удержала его от желания сообщить эту мысль аббату. Он спросил его только, не находит ли он неподобающим, неприличным, что художник поместил на картине разные принадлежности современного костюма, хотя и в тени.
Действительно, на переднем фоне картины виднелся в тени, столик, рядом с ним стул, на спинке которого висела турецкая шаль, на столике же виднелась офицерская фуражка с султаном и сабля. На юноше была современная рубашка, жилет, застегнутый доверху, и темный, тоже наглухо застегнутый, сюртук, покрой которого, однако, был очень живописен. Одеяние Мадонны напоминало картины лучших старых мастеров.
— Я не вижу во всем этом решительно ничего шокирующего, — возразил аббат на вопрос Крейслера, — напротив, я думаю, что, если бы художник, хотя в частностях, уклонился от истины, он доказал бы этим, что не Божественной благостью он руководится, а мирской суетностью. Он должен был представить чудо так, как оно произошло, правдиво передать место, обстановку, одежду изображаемых лиц; всякий с первого взгляда должен видеть, что чудо произошло в наши дни, и картина набожного монаха является, таким образом, прекрасным трофеем торжествующей церкви в эти дни неверия и развращенности.
— И однако же, — проговорил Крейслер, — эта фуражка, сабля, шаль, стол, стул — словом, все это производит на меня какое-то отталкивающее впечатление; мне кажется, что художник поступил бы очень благоразумно, если бы удалил с картины все, что в ней нарисовано на переднем фоне, и, кроме того, сам, сняв с себя сюртук, надел какое-нибудь драпировочное одеяние. Согласитесь, досточтимый отец, можете ли вы представить себе лиц из Священного Писания в современных костюмах. Разве все это не показалось бы вам возмутительной профанацией? И однако же старые мастера, в особенности немецкие, беря сюжетом библейские и евангельские сцены, всегда рисовали костюмы своей эпохи; существует мнение, что те одежды были живописнее, пригоднее для целей художника, нежели современные, нелепые и совершенно не эстетические, но это ошибка, многие старые моды доходили до крайних преувеличений, можно сказать, до чудовищности. Вспомните высокие башмаки с кривыми загнутыми носками, оттопыривающиеся шаровары, куртки с разрезными рукавами; женские одежды были еще безобразнее: на многих старых картинах мы видим, что молодая, цветущая, прекрасная девушка имеет вид старой, суровой матроны, и все это благодаря одному платью. Однако же картины эти никому не казались шокирующими.
— Видите ли, любезнейший мой Иоганн, — возразил аббат, — я могу в немногих словах объяснить вам разницу между прежним временем, исполненным религиозности, и теперешним, гораздо более развращенным. Раньше образы Священной истории так глубоко коренились в жизни человека, так всецело проникали ее, что каждый как бы видел чудеса перед собой, ежедневно на глазах у каждого чудеса как бы совершались вновь, свидетельствуя о славе Господней. Таким образом для религиозного живописца события Священной истории, к которым он был обращен всем сердцем, совершались в современной для него обстановке; царство благости совершалось среди людей, которых он всегда видел, и то, что созерцал, он тотчас заносил на полотно. В наши дни события Священной истории далеки от нас, они уже являются для нашего ума, как слабое воспоминание о далеком прошлом. Напрасно борется с самим собой художник, желая достичь ясного созерцания задуманных образов: он не в силах этого сделать, так как светские влияния испортили его, хотя, быть может, он сам того не сознает. Но объяснять невежеством манеру старых мастеров рисовать современные им костюмы так же нелепо и смешно, как в наше время достойно смеха стремление молодых художников, беря сюжеты из Священного Писания, рисовать средневековые костюмы, безвкусные и странные; этим они показывают только, что образы, которые они хотят создать, не представляются им в сфере действительности, а просто являются результатом подражания образцам старого искусства. Итак, любезный Иоганн, реальная обстановка нашей жизни — слишком пошлая, она идет решительно в разрез с чудесными легендами, мы никак не можем представить себе эти чудеса совершающимися среди нас; потому-то изображение подобных сцен наряду с изображением современной обстановки, кажется нам безвкусным, нелепым, даже кощунственным. Но раз Высшей Силе угодно, чтобы среди нас свершилось чудо, нельзя допускать изменений в костюме. Отлично, повторяю я, вполне уместно и похвально поступил автор этой картины, сделав явное указание на современную действительность, именно те самые предметы, которые шокируют вас, любезный Иоганн, наполняют меня священным трепетом. Мне чудится, что я сам был в этой тесной комнатке, в Неаполе, где, два года тому назад, совершилось чудесное пробуждение этого юноши.
Слова аббата вызвали в уме Крейслера самые разнородные суждения. Во многом он должен был с ним согласиться. Однако, ему показалось, что, говоря о высокой религиозности старого времени и развращенности нового, аббат выказал себя чересчур монахом, выказал излишнюю склонность к нездоровому культу предзнаменований, чудес, болезненного экстаза, — всего того, в чем вовсе не нуждается набожный, детски-верующий христианин.
Однако все свои соображения Крейслер сберег про себя и продолжал безмолвно созерцать картину. Но при ближайшем рассмотрении физиономия убийцы все более и более убеждала Крейслера, что живым оригиналом этой фигуры был не кто иной, как принц Гектор.
— Досточтимый отец, как будто бы я вижу там, на заднем фоне, удалого вольного стрелка, который охотится за благороднейшим животным, именно за человеком. На этот раз он взял прекрасную заостренную рогатину и метко попал в цель. С огнестрельным оружием он обращается, очевидно, гораздо хуже, так как недавно он дал чертовски скверный промах по весьма прекрасному оленю. Мне очень хочется поразузнать, хотя бы в беглом эскизе curriculum vitae [Жизнеописание — лат.] этого решительного и почтенного мужа!
— Оставьте это пока, капельмейстер, — сказал аббат. — В скором времени для вас ясно станет многое, что теперь находится под покровом неизвестности. Многое вас должно обрадовать, я хорошо вижу это теперь. Странно, очень странно, что в Зигхартсгофе находятся относительно вас в большом заблуждении. Кажется, один только мейстер Абрагам хорошо понимает вас.
— Мейстер Абрагам! — воскликнул Крейслер. — Разве вы знаете этого старика?
— Вы забываете, что наши прекрасные органы обязаны мейстеру своей новой, отличной структурой, — с улыбкой проговорил аббат. — Но будет об этом! Подождите только терпеливо, пусть все пойдет собственным течением.
Крейслер распростился с аббатом. Ему захотелось пойти в парк, чтобы разобраться в мыслях, которые смутно поднялись в его душе. Но, едва сойдя с лестницы, он услышал за собой возглас: "Domine, domine, capellmeistere! paucis te volo!" [Господин, господин капельмейстер, на минутку! — лат.]
Это был патер Гилариус, сообщивший, что он с нетерпением ожидал конца продолжительной конференции, наконец-то он видит опять своего капельмейстера, Крейслер обязательно должен отправиться с ним немедля и осушить перед завтраком бокал превосходного старого вина, только что вынесенного из погреба для разливки; вино чудное, благородное, огнистое, сердцекрепительное — словом, как раз пригодное для истого музыканта и композитора.
Крейслер по опыту знал, что напрасно было бы стараться уйти от вдохновенного патера Гилариуса; кроме того, стакан доброго вина казался ему совсем не лишним при том настроении, в котором он находился. Последовав за радостным монахом в его комнату, Крейслер увидел уже приготовленную бутылку с благородным напитком: она стояла на маленьком столике, покрытом чистой салфеткой. Тут же виднелись свежеиспеченный белый хлеб, соль и тмин.
— Ergo bibamus! [Итак, выпьем! — лат.] — возгласил патер Гилариус, налил нарядные бокалы зеленого стекла и дружески чокнулся с Крейслером.
— Не правда ли, — начал он, когда бокалы были выпиты, — не правда ли, капельмейстер, наш досточтимый отец охотно бы завербовал вас в длинную рясу? Не делайте этого, Крейслер! Мне хорошо в клобуке, ни за что не хотел бы я снять его снова, но — distinguendum est inter et inter! [Практически непереводимая латинская идиома, переданная монастырской так называемой кухонной, то есть сильно искаженной латынью; приблизительный перевод: "Что подходит одним, не годится для других", "нет общности среди разных мнений" и т. п. — лат.] Для меня добрый стакан вина и хорошее церковное пение — целый мир; но вы, вы... Вы предназначены совсем другому, вам жизнь еще смеется, вам блещут не церковные свечи, а совсем иные огни! Словом, Крейслер, чокнемся! Vivat девица, избранница вашего сердца. Знайте, когда будет ваша свадьба, Herr аббат очень рассердится, но тем не менее не преминет послать вам через меня лучшего вина, какое только найдется в наших подвалах!
Крейслера неприятно поразили слова патера Гилариуса: это было такое ощущение, какое мы испытываем, если кто-нибудь грубыми, неловкими руками прикоснется к нашим нежным, чутким струнам.
— Чего только вы не знаете, сидя в своих четырех стенах! проговорил Крейслер, отнимая свой бокал.
— Domine, — воскликнул патер Гилариус, — Domine Kreislere [Господин, господин Крейслер — лат.], не серчайте! Video mysterium [Вижу тайну — лат.], но молчу, молчу! Если вы не хотите... Ну, что говорить! Давайте-ка позавтракаем in camera et faciemus bonum cherubim и bibamus [В келье и славно подзаправимся и выпьем — лат.] за то, чтобы Господь сохранил по-прежнему покой и благолепие, царившие до сих пор в нашей обители.
— А разве нам что-нибудь угрожает? — спросил Крейслер с напряженным вниманием.
— Domine, — тихонько сказал Гилариус, конфиденциально склоняясь к Крейслеру, — Domine dilectissime! [Любезнейший господин! — лат.] Вы долго прожили у нас и достаточно сами знаете, как велико согласие, в котором мы здесь все живем, как самые разнородные наклонности братии соединяются в одном чувстве общего благодушия. Причиной тому служат и самая местность, и отсутствие строгости в монастырском уставе, и образ жизни, которого мы придерживаемся. Быть может, мы слишком долго вкушали мир. Узнайте, Крейслер! Сюда только что прибыл отец Киприанус, его ждали, и теперь он здесь, с лучшими рекомендациями из Рима. Это совсем еще молодой священник, но на его исхудавшем, неподвижном лице нет ни малейшего проблеска добродушия; напротив, суровые, мрачные черты говорят о неумолимой строгости аскета, достигшего высших ступеней самоистязания. Притом во всех его манерах сквозит полное презрение к тому, что его окружает, которое, правда, проистекает, быть может, из сознания духовного превосходства. В немногих беглых словах он уже расспросил о монастырском уставе и, по-видимому, остался крайне недоволен нашим образом жизни. Вот увидите, Крейслер, этот пришлец перевернет вверх дном все порядки, с которыми мы так сжились! Вот увидите, nunc probo! [Теперь я докажу! — лат.] Те из братии, кто наклонен к строгому образу жизни, легко могут примкнуть к нему; против аббата может образоваться партия, и тому придется сдаться, так как я уверен, что отец Киприанус, просто-напросто эмиссар Его Святейшества папы, воле которого аббат должен подчиняться. Крейслер, что будет тогда с нашей музыкой, что будет с вашим пребыванием здесь? Я говорил ему о нашем хоре, так хорошо организованном, о том, что мы отлично можем исполнять произведения величайших авторов, но мрачный аскет страшно нахмурился и сказал, что подобная музыка прилична среди мирской суеты, а не в церкви, откуда ее вполне справедливо хотел совершенно изгнать папа Марцеллус Второй. Per Diem, если у нас таким образом не будет хора, да, кроме того, закроют и подвалы с вином, тогда... Но пока — bibamus! До поры до времени можно отрешиться от всяких забот ergo gluc-gluc [Ради выпивки — лат.].
Крейслер подумал, что, быть может, новый пришлец гораздо менее строг, чем кажется, что вряд ли аббат со своим твердым характером подчинится так легко воле пришлого монаха, тем более, что у него самого нет недостатка в важных влиятельных связях в Риме.
В это мгновение зазвонили колокола, возвещая, что начинается процессия торжественного принятия брата Киприануса в орден святого Бенедикта.
Крейслер отправился к церкви вместе с патером Гилариусом, который еще раз опрокинул бокал с боязливым bibendum quid [Выпиваем во здравие — лат.]. Они пошли по коридору, через окна были видны внутренние покои аббата.
— Смотрите, смотрите! — воскликнул патер Гилариус, подводя Крейслера к углу одного из окон.
Крейслер посмотрел туда и увидал в покоях аббата монаха, с которым аббат, весь раскрасневшись, говорил с необычайным оживлением. Потом аббат преклонился перед монахом, и тот благословил его.
— Ну, разве я был не прав, — тихонько прошептал Гилариус, — ведь я говорил, что в этом монахе что-то особенное, необычайное.
— Да, да, — ответил Крейслер, — этот Киприанус представляет собой нечто незаурядное, и я буду очень удивлен, если в скором времени не обнаружится кое-что.
Патер Гилариус направился к собравшимся монахам, чтобы присоединиться к процессии, в которой братия несла крест, а лица, непричастные монастырю, шли с хоругвями и свечами.
Когда аббат проходил вместе с прибывшим монахом как раз около Крейслера, этот последний тотчас же заметил, что брат Киприанус был именно тем юношей, который на картине пробуждается к жизни. Еще другая догадка внезапно осенила Крейслера. Устремившись в свою комнату, он вынул маленький портрет, данный ему мейстером Абрагамом. Не было ни малейшего сомнения! Он увидал на портрете того же самого юношу, только еще более молодого и в офицерском мундире. Когда...