Ханский огонь

Те же Турбины. Тот же Киев. Ближе к горлу. Кремовые шторы, ёлка, накрытый стол — и город, который к утру достанется кому-то другому.

Один врач. Сорок вёрст до ближайшего коллеги. Метель, керосиновая лампа, роженица на столе — и диплом, в котором не написано, что делать, когда всё идёт не так.

Дневник, который лучше бы не находили. Врач Поляков колет себе морфий. Сначала — от боли. Потом — от всего остального. Тетрадка заканчивается раньше, чем он.

Профессор открыл луч жизни. Совхоз решил применить. Москва, 1928. Из куриных яиц вылупилось кое-что покрупнее кур. И оно ползёт к столице.

Те же Турбины. Тот же Киев. Ближе к горлу. Кремовые шторы, ёлка, накрытый стол — и город, который к утру достанется кому-то другому.

Один врач. Сорок вёрст до ближайшего коллеги. Метель, керосиновая лампа, роженица на столе — и диплом, в котором не написано, что делать, когда всё идёт не так.

Дневник, который лучше бы не находили. Врач Поляков колет себе морфий. Сначала — от боли. Потом — от всего остального. Тетрадка заканчивается раньше, чем он.

Профессор открыл луч жизни. Совхоз решил применить. Москва, 1928. Из куриных яиц вылупилось кое-что покрупнее кур. И оно ползёт к столице.