Морфий

Первая инъекция — по делу. Желудок скрутило, фельдшерица ввела раствор, боль ушла. А вместе с болью ушло вообще всё: тревога, одиночество, гудящая пустота уездной больницы, где за окном февраль и ни одного человека, с которым можно поговорить не о грыжах. Поляков записывает: «Я чувствовал себя превосходно». Через неделю: «Без укола я не могу работать». Через месяц записи становятся короче, почерк — хуже. Между строк — то, что знакомо каждому, кто хоть раз не мог остановиться: ещё одну серию, ещё один бокал, ещё пять минут скроллинга в четыре утра. Только здесь ставки — шприц и вена. Самое страшное — он всё понимает. Он же врач. Он читал про абстиненцию, он знает фармакологию, он видит, что происходит. Описывает собственный распад с клинической точностью: вот галлюцинации, вот рвота, вот я украл морфий из больничной аптеки. Знание не спасает. Диагноз, поставленный самому себе, — самый бесполезный диагноз на свете. Анна Кирилловна — та самая фельдшерица, первый укол — пытается его вытащить. Она колет ему сама, потому что если не она, он расковыряет себя иглой. Она прячет ключи от шкафа с препаратами. Она везёт его в Москву, в клинику. Он сбегает через забор. Тетрадка обрывается. Последние записи — рваные, как дыхание. Между ними — пустые дни, которые он уже не может заполнить словами. Потом — выстрел, о котором сообщает другой врач, в другом городе, несколькими строчками. Буднично, как выписку. Браунинг на полу. Тетрадка на столе. Между первой инъекцией и последней страницей — меньше года.