Анна Снегина

Радовская деревня. Мельник Прон Оглоблин стучит кулаком по столу — помещичью землю делить будем завтра. Мужики пьяные, злые, весенняя грязь по колено. А поэт, приехавший из Москвы «отдохнуть», стоит на крыльце мельницы и понимает: он тут чужой. Уже чужой. А через озеро — усадьба Снегиных. Белые колонны, сирень, калитка, в которую он когда-то не решился войти. Ему было шестнадцать. Ей — столько же. Она сказала: «Нет». Он уехал. Прошла целая жизнь — окопы, тиф, Петроград, слава, водка. Теперь ему двадцать шесть, и он снова стоит у этой калитки. Они встретятся. Она скажет: «Вы — мерзкий». Он промолчит. Потом она будет плакать у него на плече — не из-за него, а потому что мужа убили на фронте. Потом мужики придут делить её землю. Потом она уедет навсегда. Знакомая штука: возвращаешься туда, где вырос, — а улица короче, потолки ниже, и люди, которых помнил великанами, стали обычными уставшими взрослыми. Открываешь Google-карты, смотришь на двор, где целовался в девятом классе, — а там парковка. Ностальгия работает только на расстоянии. Вблизи она — инвентаризация потерь. Всё заканчивается письмом. Из Лондона. Анна Снегина — теперь эмигрантка, чужая фамилия, чужой город. Пишет: «Я часто хожу на пристань и, то ли на радость, то ли в испуг, гляжу средь судов отплывающих на яркий Советский флаг». И дальше: «Но вы мне по-прежнему милый, как родина и как весна». Она приравняла человека к родине. Не к любви — к месту, которого больше нет. Липы у озера. Мельница. Письмо, сложенное в конверт без обратного адреса.