Для Карла бог свершает чудеса.
Солнце стоит недвижно в небесах.
Враги бегут, а франки вслед спешат,
В Темном Логу настигают отряд,
Гонят мечом на Сарагосу-град.
Рубят сплеча, не щадят басурман.
Скачут по всем дорогам и тропам.
Пресекла путь им Себрская река.
Дивно она быстра и глубока.
Там нет баржи, судна, ни челнока.
Кличут враги Терваганта-божка,
Прыгают вниз, но гибель их близка;
Всех хуже тем, чья сбруя тяжела:
Раньше других они достигли дна;
Иных несет к низовью по волнам;
Счастливей всех, кто захлебнулся сам.
Погибли все в безмерных муках там.
Франки скорбят: «О, где ты, граф Роланд!»
Видит король: погиб поганый род;
Кто истреблен, а кто в реке утоп;
Его бойцам на славу был улов.
Сходит с коня благородный сеньор,
На землю пал, творца восславил он.
Чуть поднялся, видит: солнце зашло.
«Здесь — наш привал», — проговорил король.
Нам в Ронцесваль возвращаться темно:
Кони у нас умаялись давно.
Снимите с них и узду и седло,
Пустите их пастись среди лугов».
Франки в ответ: «Воистину, сеньор».
Вот лагерь свой император раскинул.
В пустом краю там спешились дружины
Сошли с коней, облегчили им спины.
Всякий сейчас узду златую скинул.
Пустил коня пастись на луговину.
Про корм иной там нету и помину.
Устали все, улеглись паладины;
На караул не вышел ни единый.
Наш государь прилег на мураве.
Копье стоит в головах на траве.
Он эту ночь решил проспать в броне.
На нем юшман белоснежный надет
На голове позолоченный шлем,
Джойоза с ним (меча добрее нет) ,
Раз тридцать в день она меняет цвет.
Довольно мы слыхали о копье,
Которым Спас прободен на кресте:
Есть, слава богу, у Карла острие.
Вправить его в Джойозу он велел:
За чудо то, за ту большую честь
Имя дано ей «Радостная» днесь.
Наш баронат об этом помнит весь:
«Монджой!» — кричат. — «Моя радость» средь сеч
Никто досель не мог их одолеть.
Ночка светла, и ясен месяц новый.
Жалеет Карл Роланда дорогого,
И жаль ему Оливьера-барона
И перов всех, и франкского народа.
Трупы лежат кровавые по долу.
Слез не сдержал, терзается жестоко.
За души их все время молит бога.
Устал король от этой скорби долгой,
Лишился сил и задремал немного.
Все франки спят и разлеглись по логу,
И кони их уже стоять не могут.
Лежмя жуют, чтоб утолить свой голод.
Крепко учен, кто научен невзгодой.
Спит Карл, как тот, что сильно изнемог,
Но Гавриила ниспослал ему бог,
Чтоб он во сне властелина берег
Чтоб в головах его стоял всю ночь.
Ангел царю являет вещий сон,
Что некий бой ожидает его;
А это знак превеликих тревог.
Наш император взглянул на небосвод,
Видит он гром и ветры и мороз,
Видит грозу и ужас, непогод.
Сходит с небес и пламя и огонь,
Падает вниз на французский народ.
Горит у пик из ясеня древко,
Горят щиты до золотых шипов,
Копья летят на тысячи кусков,
Трещат куяк и железный шелом,
Видит своих баронов, в горе злом:
Медведь и барс бегут со всех сторон,
Аспид и змей, и дьявол, и дракон;
Грифы летят (тридцать тысяч числом),
На франков все бросаются гуртом.
Франки кричат: «Спасите нас, сеньор!»
Жаль королю: он видит их урон,
Спешит помочь, но вдруг задержан он:
Огромный лев выходит из лесов,
Очень он горд и яростен и зол,
Прыгнул к царю и вцепился в него,
Схватились тут в обнимку царь со львом.
Еще они не знают, кто кого,
Тут Карл восстал ото сна своего.
Было ему и другое видение:
Вот пред скалой — он в Ахенском уделе,
На двух цепях он медвежонка держит.
Вдруг от Арденн — до тридцати медведей;
Все говорят языком Человечьим.
Кричат ему: «Отдайте, сударь, зверя.
Закона нет, чтоб был он вам доверен.
Свою родню мы защищаем крепко».
Вдруг из палат несется выжлок резвый.
Схватил того, кто всех других свирепей,
На мураве среди прочих медведей.
Там видит Карл: чудесный бой затеят.
Не знает он, кто кого одолеет.
Сей сон явил ему ангел небесный
Спит государь до самой зорьки светлой.
Марсилий царь бежал в свою столицу.
Вот он с коня сошел в тени оливы,
Отдал свой меч и шлем и панцырь гридням,
На мураве улегся в жалком виде:
Правой руки он лишился до сгиба,
Теряет кровь и сознанье и силу.
Подле него — Брамимонда-царица,
Плачет, скорбит и горестно крушится,
А вместе с ней двадесять тысяч гридней.
Клянут царя сладкой Франции милой.
Затем бегут в пещеру к Аполину.
Бранят его и терзают личину:
«О, скверный бог! За что ты нас покинул?
За что позор возвел на властелина?
Служа тебе, награды не увидишь».
Отняли прочь и корону и скипетр,
Вздернули вверх, петлю на столп накинув.
Затем его к своим ногам свалили,
И батожьем иссекли и избили.
У Терваганта карбункул отломили.
Махмета в ров швырнули из кумирни:
Едят его и собаки и свиньи.
Марсилий царь тогда очнулся снова,
Велел нести себя в покой со сводом.
Роспись там есть и пестрые разводы.
Плачет о нем царица-Брамимонда.
Волосы рвет, зовет себя бездомной,
Громко вопит, такое молвит слово:
«Горе тебе, о, Сарагоса-город!
Ушел навек твой царь высокородный.
Наши божки учинили преподло,
Его в бою покинули сегодня.
Эмиру ж то и стыдно и зазорно,
Коль не пойдет войной на род прегордый,
Что не щадит ни живота, ни рода.
А ихний Карл, король седобородый,
Всегда он был и храбр и сумасброден;
И от войны не уклонялся сроду.
Жаль, что никто убить его не может».
Карл, наш король, со всею ратной силой
Семь долгих лет в Испании рубился.
Взял города и крепости разбил он.
Марсилий царь то принял за обиду,
В первый же год свои грамоты пишет;
Послал послов к Балиганту в Египет-
(Был тот старик в Вавилоне эмиром;
Старше он был Виргилия с Омиром).
«Ждет-де его на подмогу Марсилий,
Иначе-мол оставит он кумиры,
Веру свою и идолов покинет,
Святой закон христолюбивый примет,
С Карлом-царем решит поладить миром».
Тот — далеко: не сразу войско двинул:
Из сорока краев созвал дружину.
Свои суда он снарядил на диво:
Струги, ладьи, галеры и расшивы.
Порт у него морской — Александрия.
Там корабли свои совокупил он.
Был месяц май, и лето наступило.
Вот поплыл он со всей своею силой.