Юлий Цезарь

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Флавий

Домой, лентяи! Разве нынче праздник?
Скажите мне, не знаете вы, что ли,
Что в будни вам, мастеровым, нельзя
Ходить без внешних знаков ремесла?
Ты кто такой?

1-й гражданин

      Я, сударь, плотник.

Марулл

Так где ж отвес и кожаный передник?
Зачем идешь ты в праздничном наряде?
Эй, сударь, ваше ремесло какое?

Флавий

Зачем же ты теперь не за работой?
Зачем людей ты этих за собою
По улицам таскаешь?

Марулл

С чего восторг? С каким завоеваньем
Вернулся он в отчизну? Где они,
Те данники, что он привел в цепях,
Чтобы свою украсить колесницу?
Вы — камни, вы — бесчувственные твари!
Суровые сердца жестоких римлян
Забыли уж Помпея. Сколько раз
Взлезали вы на стены и на башни,
На окна, даже на вершины труб,
Держа детей в руках, и целый день
Сидели вы, с терпеньем ожидая,
Когда начнется шествие Помпея
По улицам ликующего Рима!
Когда его являлась колесница,
Восторженные клики раздавались;
Они с такою силою звучали,
Что самый Тибр в волненье приходил
Среди своих отвесных берегов,
Где ваши крики эхом повторялись.
Зачем же вы так пышно разрядились
И новый праздник создали, цветами
Безумно усыпая путь того,
Кто пролил кровь великого Помпея!
Скорей домой спешите! На колени
Падите пред богами, их молите,
Чтоб отвратили страшную ту кару,
Которую наверное накличет
Неблагодарность ваша.

Флавий

         Да, уйдите,
Почтенные сограждане. Вам надо
Тяжелый свой проступок искупить.
Сверитесь, бедные, на берег Тибра.
Пусть ваши слезы капают в него,
Пока вода и в самом мелком месте
Его высокий берег не затопит.

Граждане расходятся.

Расплавился подлейший из металлов:
Они ушли, сознав свою вину...
Ты путь свой к Капитолию направь,
А я другою улицей пойду,
Срывая украшенья и трофеи
Везде, где только встретятся они.

Марулл

Но можно ль это сделать? Ведь сегодня,
Как это знаешь, праздник Луперкалий.

Флавий

О, ничего! Нигде не оставляй
Ты Цезаря трофеев. По домам
Я буду чернь повсюду разгонять.
Примеру моему и ты последуй!
Мы Цезаря полет должны умерить,
Из крыл его выщипывая перья;
Не то он так поднимется высоко,
Что скроется из глаз людских совсем
И окует всех рабскою боязнью.

Цезарь

Кальпурния!

Каска

Пусть все умолкнут: Цезарь говорит!

Музыка умолкает.

Цезарь

Кальпурния!

Кальпурния

    Я здесь.

Цезарь

       Когда Антоний
Начнет свой бег, стань на его дороге. —
Антоний!

Антоний

    Что тебе угодно, Цезарь?

Цезарь

Ты не забудь коснуться на бегу
Кальпурнии. Нам старцы говорят,
Что будто бы бесплодные рождают,
Когда в беге священном их коснутся.

Антоний

Могу ль забыть? Твои приказы, Цезарь,
Немедленно всегда я исполняю.

Цезарь

Не прерывайте шествия; при этом
Обычные обряды соблюдайте.

Предсказатель

О Цезарь!

Цезарь

    Кто зовет?

Каска

       Эй вы, молчите!

Музыка умолкает.

Цезарь

Кто из толпы сейчас ко мне взывал?
Чей это голос, музыку покрывший,
Звал Цезаря? Ему внимать готов я.

Предсказатель

Тебе грозят бедою иды марта.

Цезарь

Кто этот человек?

Брут

      Он предсказатель,
Тебе совет дающий опасаться
Ид марта.

Цезарь

    Пусть приблизится ко мне!
Его в лицо хочу я увидать.

Кассий

Приятель, выйди из толпы скорее
И к Цезарю приблизься.

Цезарь

         Что сказал ты?
Свои слова ты повтори при мне.

Предсказатель

Тебе грозят бедою иды марта!

Цезарь

Он бредит. Бросим же его. Пойдем.

Музыка. Все уходят, кроме Брута и Кассия.

Кассий

Ты разве не пойдешь смотреть на бег?

Брут

Охоты нет.

Кассий

     Прошу, пойдем со мною.

Брут

Я не любитель игр; мне не хватает
Веселости Антония. Тебе
Помехой быть я не желаю, Кассий,
И потому уйду.

Кассий

      Послушай, Брут!
Я с некоторых пор не замечаю
В твоих глазах той нежности, той дружбы,
К которым я привык. Ты с лучшим другом
И скрытен стал, и холоден.

Брут

          О Кассий,
Поверь, ты ошибаешься. Мой взор,
Быть может, омрачился, но тому
Причиной служит внутренний разлад.
Я жертвой стал тревожных, мрачных дум,
Что меж собою в вечном разногласьи.
Те думы лишь касаются меня
И могут, для меня и незаметно,
Влиять на обращение мое.
Моим друзьям не надо огорчаться, —
А в их числе и Кассия считаю —
Моя холодность только знак того,
Что бедный Брут в борьбе с самим собою
Невольно забывает выражать
Свою любовь к другим.

Кассий

         Теперь я вижу,
Что дурно изъяснил твою холодность,
Благодаря которой я скрывал
На дне души немало важных мыслей,
Достойных обсуждения. Скажи,
Ты можешь ли свое лицо увидеть?

Брут

Не и́наче, как через отраженье
Других предметов.

Кассий

      Жаль, что нет зеркал,
Способных твоему представить взору
Сокрытые достоинства твои,
Чтоб ты свое мог видеть отраженье!
Не раз жалели лучшие из римлян,
За исключеньем Цезаря, что Брут
Не хочет глаз открыть, когда повсюду
Царят насилие и произвол.

Брут

Меня вовлечь в опасность хочешь ты,
Во мне стараясь мысли пробудить,
Которых не имел я.

Кассий

        Слушай, Брут!
Посредством отраженья только можно
Себя увидеть; зеркалом твоим
Я буду и с смиреньем пред тобою
Раскрою то, что о себе не знаешь.
Во мне не сомневайся, милый Брут:
Я не из тех, что с вечною насмешкой
Глядят на жизнь. Я не из тех, что дружбу
Позорят, перед каждым расточая
Пустые уверения в любви.
В глаза не льщу я людям, чтоб затем
Их поносить; пиров я избегаю
И дружбы с недостойными людьми
Не завожу, а потому ты можешь
Довериться мне смело.

Слышны возгласы, звучат трубы.

Брут

        Что за крики?
Боюся я, что Цезаря народ
Провозгласит царем.

Кассий

       Боишься ты, —
Так, верно, этого ты не желаешь?

Брут

О нет, хоть крепко я люблю его...
Но ты зачем меня так долго держишь?
Скажи ты мне, что сообщить хотел...
Коль речь твоя общественного блага
Коснется, и ты выбор мне предложишь
Меж честью или смертью — выбор мой,
Поверь, недолго ждать себя заставит:
Я честь люблю, то знаете вы, боги,
И к ней любовь сильнее страха смерти!

Кассий

Я знаю, Брут, что эта добродетель
В твоей душе, и потому о чести
С тобою я беседу поведу.
Не знаю я, как думают другие
И ты об этой жизни, но по мне
Отраднее не жить, чем трепетать
Пред существом, что вам во всем подобно.
Мы родились свободными, как Цезарь,
Мы одинаково вскормлены, как и он,
Переносить мы можем зимний холод.
Мне помнится, однажды в бурный день,
Когда ревущий Тибр, покрытый пеной,
Из берегов рвался в остервененьи,
Мне Цезарь так сказал:
«Дерзнешь ли, Кассий,
Ты броситься в клокочущие волны
И плыть со мной к условленному месту?»
Ни слова не сказав, совсем одетый,
Я бросился в бушующую реку
И крикнул, чтоб он следовал за мною.
Поплыл и он. Ревел и злился Тибр.
Мы мощными руками рассекали
Клубящиеся волны, от себя
Отбрасывая их в борьбе тяжелой.
Но вот вдруг Цезарь, цели не достигнув,
Мне закричал: «О Кассий, помоги!
Иль я пойду ко дну!» К нему подплыл я
И Цезаря, что выбился из сил,
Я вытащил из волн ревущих Тибра,
Как некогда великий предок наш,
Эней, из Трои вынес на плечах
Анхиза престарелого. Теперь
Он богом стал, и жалкий Кассий должен
Сгибаться перед ним, когда небрежно
Ему кивнуть угодно головой.
В Испании, когда он в лихорадке
Лежал, во время приступов ее
Он весь дрожал; да, этот бог дрожал!
С его трусливых губ сбежала краска,
И взор, что целый мир приводит в трепет,
Совсем померк. Я слышал, как стонал он;
Его уста, которых изреченья
Записывают римляне, шептали
Так жалобно, как девочка больная:
«Титиний, дай мне пить». Я удивляюсь,
О боги, что такой тщедушный смертный
Повелевает миром и один
Над всеми первенствует.

Брут

        Снова крики!
В них вижу доказательство того,
Что почестями новыми народ
Осыпал Цезаря.

Кассий

     Он, как Колосс
Загромоздил наш узкий мир собою,
А мы, созданья жалкие, снуем
Меж ног его громадных и пугливо,
Глядя кругом, могил бесславных ищем!..
Поверь мне, Брут, что может человек
Располагать судьбой, как хочет.
Не в звездах, нет, а в нас самих ищи
Причину, что ничтожны мы и слабы.
Поставим рядом Цезаря и Брута —
Что ж в Цезаре особенного есть?
Зачем, ты объясни мне, это имя
Должны мы слышать чаще твоего?
Их рядом напиши — они друг другу
В красе не уступают; рядом их
Произнеси — и оба благозвучны;
Коль взвесишь их — и оба полновесны.
Ты ими заклинай — и так же сильно
Подействует на чувства имя Брута,
Как имя Цезаря. Скажите, боги,
Какою же неведомою пищей
Питается наш Цезарь, что так скоро
И так ужасно вырос? Жалкий век!
Ты опозорен, Рим! Утратил ты
Способность создавать мужей великих!
Случалось ли хоть раз, от дней потопа,
Чтоб поколенье целое людей
Прославилось одним лишь человеком?
До сей поры сказал ли кто-нибудь,
Что одного лишь мужа славный Рим
В стенах своих обширных заключает?
Теперь же — это истина. О Рим!
Имея одного лишь человека,
Ты опустел! А от отцов и дедов
Слыхали мы, что жил когда-то Брут,
Который, словно дьявола, тирана
Не потерпел бы в Риме.

Брут

         Я нисколько
В твоей любви не сомневаюсь, Кассий.
Отчасти я угадываю то,
К чему меня ты побудить стремишься...
Что думаю о нашем положеньи —
Я сообщу тебе в другое время;
Теперь же не расстраивай меня;
Обдумаю, что сказано тобою,
И выслушать готов, что остается
Тебе сказать. Чтоб говорить о деле,
Удобнее должны мы выбрать время,
А до того довольствуйся и этим.
Такие мы переживаем дни
И столько бед мне видится в грядущем,
Что мне отрадней было б превратиться
В простого селяни́на, чем носить
Названье сына Рима!

Кассий

       Счастлив я,
Что слабыми словами мог извлечь
Хоть и́скру из души великой Брута.

Брут

Окончен бег; идет обратно Цезарь.

Кассий

Когда он будет мимо проходить
Со свитой, Каску дерни за рукав —
И он с обычной желчностью расскажет
Все то, что было важного сегодня.

Цезарь возвращается со свитой.

Брут

Так сделаю. На Цезаря взгляни:
Его чело и пасмурно, и гневно;
А остальные и́дут, как рабы,
Что выговор тяжелый получили.
Кальпурния бледна, и Цицерон
Такие искры мечет из очей,
Как это мы видали в Капитольи,
Когда ему противоречить смеет
Какой-нибудь сенатор.

Кассий

         Это все
Нам Каска разъяснит.

Цезарь

        Антоний!

Антоний

            Здесь я.

Цезарь

Вокруг себя желаю я иметь
Людей лишь тучных, с гладкою прической
И ночью мирно спящих. Посмотри,
Как Кассий истощен и худ. Опасны
Такие люди.

Антоний

    О, не бойся, Цезарь:
Он благороден и благонамерен.

Цезарь

Желал бы я, чтоб он тучнее был;
Но не боюсь его. Когда б со страхом
Я был знаком, никто не мог бы мне
Казаться так опасным, как сухой
И злобный Кассий. Много он читает
И любит наблюдать. В сердца людей
Он взором проникает и умеет
Угадывать их тайные желанья.
Не любит игр он, вот как ты, Антоний,
И музыку он слушать не охотник;
Он редко улыбается и, если
Порою улыбнется, то как будто
Смеется над собой иль негодует
На то, что в нем улыбка пробудилась.
Такие люди вечно недовольны,
Когда есть человек, что выше их,
И потому они весьма опасны.
Я говорю, чего бояться до́лжно,
Но сам я не боюсь — я вечно Цезарь!
Направо перейди, — на это ухо
Я совершенно глух, — и мне скажи,
Что ты, по правде, думаешь о нем.

Брут

И, опечаленный, оставил игры он?

Брут

Как неуклюж он стал; а помнишь, в школе
Какой он был живой и шустрый малый?

Кассий

Таков он и теперь, когда участье
Он в благородном деле принимает.
А эту неуклюжесть на себя
Накидывает только; в ней приправа
К его остротам желчным; с нею легче
Его слова переварить порою.

Брут

Быть может, так. Прощай.
Коль хочешь, завтра
К тебе приду, чтоб говорить о деле.
Иль ты приди; я буду ждать тебя.

Кассий

Приду к тебе. А ты о том подумай,
Каким стал свет.

Брут уходит.

       Ты благороден, Брут,
Но и тебя возможно отклонить
От твоего прямого назначенья;
Поэтому-то честным людям надо
Сближаться лишь с подобными себе.
Кто столько тверд, что выше обольщений?
Меня не терпит Цезарь. Брута же он любит.
И если б был я Брутом, а он — мною,
Уверен я, не мог бы он меня
На свой настроить лад. Я в окна Брута
Хочу подбросить несколько записок,
Написанных различно, чтоб он думал,
Что разные их граждане прислали.
Во всех упомяну я о надеждах,
Что возлагает Рим на имя Брута,
С намеками неясными на то,
Как властолюбье Цезаря опасно!
Мы ждем, о Цезарь, гибели твоей,
Иль сами доживем до худших дней!

(Уходит.)