"Пролетарий
           туп жестоко —
дуб
   дремучий
           в блузной сини!
Он в искусстве
              смыслит столько ж,
сколько
       свиньи в апельсине.
Мужики —
        большие дети.
Крестиянин
          туп, как сука.
С ним
     до совершеннолетия
можно
     только что
               сюсюкать".
В этом духе
           порешив,
шевелюры
        взбивши кущи,
нагоняет
        барыши
всесоюзный
          маг-халтурщик.
Рыбьим фальцетом
                бездарно оря,
он
  из опер покрикивает,
он
  переделывает
              "Жизнь за царя"
в "Жизнь
        за товарища Рыкова",
Он
  берет
       былую оду,
славящую
        царский шелк,
"оду"
     перешьет в "свободу"
и продаст,
          как рев-стишок,
Жанр
    намажет
           кистью тучной,
но узря,
        что спроса нету,
жанр изрежет
            и поштучно
разбазарит
          по портрету.
Вылепит
       Лассаля
              ихняя порода;
если же
       никто
            не купит ужас глиняный —
прискульптурив
              бороду на подбородок,
из Лассаля
          сделает Калинина.
Близок
      юбилейный риф,
на заказы
         вновь добры,
помешают волоса ли?
Год в Калининых побыв,
бодро
     бороду побрив,
снова
     бюст
         пошел в Лассали.
Вновь
     Лассаль
            стоит в продаже,
омоложенный проворно,
вызывая
       зависть
              даже
у профессора Воронова.
По наркомам
           с кистью лазя,
день-деньской
             заказов ждя,
укрепил
       проныра
              связи
в канцеляриях вождя.
Сила знакомства!
                Сила родни!
Сила
    привычек и давности!
Только попробуй
               да сковырни
этот
    нарост бездарностей!
По всем известной вероятности —
не оберешься
            неприятностей.
Рабочий,
        крестьянин,
                   швабру возьми,
метущую чисто
             и густо,
и месяц
       метя
           часов по восьми,
смети
     халтуру
            с искусства.