Хорошо!

Октябрьская поэма.

1

Время-
        вещь
            необычайно длинная,-
были времена-
                прошли былинные.
Ни былин,
          ни эпосов,
                      ни эпопей.
Телеграммой
            лети,
                    строфа!
Воспаленной губой
                    припади
                            и попей
из реки
          по имени - "Факт".
Это время гудит
                  телеграфной струной,
это
    сердце
          с правдой вдвоем.
Это было
            с бойцами,
                    или страной,
или
    в сердце
            было
                  в моем.
Я хожу,
          чтобы, с этою
                      книгой побыв,
из квартирного
                мирка
шел опять
          на плечах
                    пулеметной пальбы,
как штыком,
            строкой
                    просверкав.
Чтоб из книги,
                через радость глаз,
от свидетеля
              счастливого,-
в мускулы
          усталые
                    лилась
строящая
            и бунтующая сила.
Этот день
          воспевать
                    никого не наймем.
Мы
    распнем
          карандаш на листе,
чтобы шелест страниц,
                        как шелест знамен,
надо лбами
            годов
                  шелестел.

2

"Кончайте войну!
                    Довольно!
                            Будет!
                                  В этом
                                        голодном году -
невмоготу.
Врали:
        "народа-
                свобода,
                        вперед,
                                эпоха, заря..."-
и зря.
Где
    земля,
          и где
                закон,
                      чтобы землю
                                  выдать
                                        к лету? -
Нету!
Что же
        дают
            за февраль,
                        за работу,
                                  за то,
                                        что с фронтов
                                                      не бежишь? -
Шиш.
На шее
        кучей
              Гучковы,
                    черти,
                            министры,
                                      Родзянки...
Мать их за ноги!
Власть
        к богатым
                  рыло
                    воротит -
                              чего
                                    подчиняться
                                                ей?!.
Бей!!"
То громом,
            то шепотом
                      этот ропот
сползал
          из Керенской
                    тюрьмы-решета.
в деревни
          шел
              по травам и тропам,
в заводах
          сталью зубов скрежетал.
Чужие
        партии
            бросали швырком.
- На что им
            сбор
                  болтунов дался?! -
И отдавали
            большевикам
гроши,
        и силы,
                и голоса.
До самой
            мужичьей
                    земляной башки
докатывалась слава,-
                      лилась
                              и слыла,
что есть
            за мужиков
                    какие-то
                              "большаки"
- у-у-у!
            Сила! -

3

Царям
        дворец
            построил Растрелли.
Цари рождались,
                  жили,
                      старели.
Дворец
        не думал
                о вертлявом постреле,
не гадал,
          что в кровати,
                          царицам вверенной,
раскинется
            какой-то
                    присяжный поверенный.

От орлов,
          от власти,
                    одеял и кружевца
голова
        просяжного поверенного
                              кружится.

Забывши
          и классы
                  и партии,
идет
      на дежурную речь.
Глаза
        у него
            бонапартьи
и цвета
          защитного
                    френч.

Слова и слова.
                Огнесловая лава.
Болтает
          сорокой радостной.
Он сам
        опьянен
                своею славой
пьяней,
          чем сорокаградусной.
Слушайте,
          пока не устанете,
как щебечет
            иной адъютантик:
"Такие случаи были -
он едет
          в автомобиле.
Узнавши,
            кто
            и который, -
толпа
        распрягла моторы!
Взамен
        лошадиной силы
сама
      на руках носила!"
В аплодисментном
                    плеске
премьер
          проплывет
                    над Невским.
и дамы,
          и дети-пузанчики
кидают
        цветы и розанчики.
Если ж
          с безработы
                    загрустится,
сам
    себя
          уверенно и быстро
назначает-
            то военным,
                        то юстиции,
то каким-нибудь
                  еще
                    министром.
И вновь
          возвращается,
                      сказанув,
ворочать дела
                и вертеть казну.
Подмахивает подписи
                    достойно
                            и старательно.
"Аграрные?
            Беспорядки?
                        Ряд?
Пошлите,
            этот,
                как его,-
                        карательный
отряд!
Ленин?
        Большевики?
                    Арестуйте и выловите!
Что?
      Не дают?
              Не слышу без очков.
Кстати...
          об его превосходительстве...
                                        Корнилове...
Нельзя ли
          сговориться
                      сюда
                            казачков?!.
Их величество?
                Знаю.
                    Ну да!..
И руку жал.
            Какая ерунда!
Императора?
            На воду?
                    И черную корку?
При чем тут Совет?
                    Приказываю
                              туда,
в Лондон,
          к королю Георгу".
Пришит к истории,
                    пронумерован
                                и скреплен,
и его
        рисуют-
              и Бродский и Репин.

4

Петербургские окна.
                    Синё и темно.
Город
        сном
          и покоем скован.
НО
не спит
          мадам Кускова.
Любовь
        и страсть вернулись к старушке.
Кровать
          и мечты
                розоватит восток.
Ее
    волос
          пожелтелые стружки
причудливо
            склеил
                    слезливый восторг.
С чего это
            девушка
                    сохнет и вянет?
Молчит...
          но чувство,
                      видать, велико.
Ее
    утешает
          усатая няня,
видавшая виды,-
                  Пе Эн Милюков.
"Не спится, няня...
                    Здесь так душно...
Открой окно
            да сядь ко мне".
- Кускова,
            что с тобой?-
                          "Мне скушно...
Поговорим о старине".

- О чем, Кускова?
                    Я,
                    бывало,
хранила
          в памяти
                  немало
старинных былей,
                    небылиц -
и про царей
            и про цариц.
И я б,
        с моим умишком хилым,-
короновала б
              Михаила.
чем брать
          династию
                    чужую...
Да ты
        не слушаешь меня?!-
"Ах, няня, няня,
                    я тоскую.
Мне тошно, милая моя.
Я плакать,
            я рыдать готова..."
- Господь помилуй
                    и спаси...
Чего ты хочешь?
                  Попроси.
Чтобы тебе
            на нас
                    не дуться,
дадим свобод
              и конституций...
Дай
    окроплю
            речей водою
горящий бунт...-
                    "Я не больна.
Я...
      знаешь, няня...
                    влюблена..."
- Дитя мое,
            господь с тобою!-
И Милюков
          ее
            с мольбой
крестил
          профессорской рукой.
- Оставь, Кускова,
                    в наши лета
любить
        задаром
                смысла нету.-
"Я влюблена".-
                шептала
                        снова
в ушко
        профессору
                    она.
- Сердечный друг,
                    ты нездорова.-
"Оставь меня,
                я влюблена".
- Кускова,
            нервы,-
                    полечись ты...-
"Ах няня,
          он такой речистый...
Ах, няня-няня!
                няня!
                    Ах!
Его же ж
            носят на руках
А как поет он
                про свободу...
Я с ним хочу,-
                не с ним,
                          так в воду".
Старушка
            тычется в подушку,
и только слышно:
                    " Саша!-
                            Душка!"
Смахнувши
          слезы
                рукавом,
взревел усатый нянь:
                      -В кого?
Да говори ты нараспашку!-
"В Керенского..."
                    -В какого?
                            В Сашку?-
И от признания
                такого
лицо
      расплылось
                Милюкова.
От счастия
            профессор ожил:
- Ну, это что ж-
                    одно и то же!
При Николае
            и при Саше
мы
    сохраним доходы наши.-
Быть может,
            на брегах Невы
подобных
            дам
            видали вы?

5

Звякая
        шпорами
                довоенной выковки,
аксельбантами
                увешанные до пупов,
говорили-
          адъютант
                    (в "Селекте" на Лиговке)
и штанс-капитан
                  Попов.
"Господин адъютант,
                    не возражайте,
                                    не дам,-
скажите,
            чего еще
                    поджидаем мы?
Россию
        жиды
            продают жидам,
и кадровое
            офицерство
                    уже под жидами!
Вы, конешно,
              профессор,
                        либерал,
но казачество,
                пожалуйста,
                            оставьте в покое.
Например,
          мое положенье беря,
это...
        черт его знает, что это такое!
Сегодня с денщиком:
                    ору ему
                              -эй,
наваксь
          щиблетину,
                    чтоб видеть рыло в ней!-
И конешно-
            к матушке,
                        а он  м е н я
                                    к  м о е й,
к матушке,
            к свет
                    к Елизавете Кирилловне!"
"Нет,
        я не за монархию
                        с коронами,
                                    с орлами,
НО
    для социализма
                    нужен базис.
Сначала демократия,
                    потом
                            парламент.
Культура нужна.
                  А мы-
                      Азия-с!
Я даже-
          социалист.
                    Но не граблю,
                                не жгу.
Разве можно сразу?
                    Конешно, нет!
Постепенно,
            понемногу,
                        по вершочку,
                                    по шажку,
сегодня,
            завтра,
                  через двадцать лет.
А эти?
        От Вильгельма кресты да ленты.
В Берлине
          выходили
                    с билетом перронным.
Деньги
        штаба-
              шпионы и агенты.
В Кресты бы
            тех,
                  кто ездит в пломбированном!"
"С этим согласен,
                    это конешно,
этой сволочи
              мало повешено".
"Ленина,
            который
                  смуту сеет,
председателем,
                што ли,
                        совета министров?
Что ты?!
            Рехнулась, старушка Рассея?
Касторки прими!
                  Поправьсь!
                            Выздоровь!
Офицерам-
          Суворова,
                    Голенищева-Кутузова
благодаря
          политикам ловким
быть
      под началом
                  Бронштейна бескартузого,
какого-то
          бесштанного
                      Лёвки?!
Дудки!
        С казачеством
                    шутки плохи-
повыпускаем
            им
                потроха..."
И все адъютант
                -ха да хи-
Попов
        -хи да ха.-
"Будьте дважды прокляты
                          и трижды поколейте!
Господин адъютант,
                    позвольте ухо:
их
    ...ревосходительство
                        ...ерал Каледин,
с Дону,
          с плеточкой,
                    извольте понюхать!
Его превосходительство...
                            Да разве он один?!
Казачество кубанское,
                        Днепр,
                            Дон..."
И все стаканами-
                    дон и динь,
и шпорами-
            динь и дон.
Капитан
          упился, как сова.
Челядь
        чайники
                бесшумно подавала.
А в конце у Лиговки
                    другие слова
подымались
            из подвалов.
"Я,
    товарищи,-
                из военной бюры.
Кончили заседание-
                    тока-тока.
Вот тебе,
          к маузеру,
                    двести бери,
а это-
        сто патронов
                    к винтовкам.
Пока соглашатели
                    замазывали рты,
подходит
            казатчина
                    и самокатчина.
Приказано
          питерцам
                    идти на фронты,
а сюда
        направляют
                    с Гатчины.
Вам,
      которые
            с Выборгской стороны,
вам
    заходить
            с моста Литейного.
В сумерках,
            тоньше
                    дискантовой струны,
не галдеть
            и не делать
                        заведенья питейного.
Я
за Лашевичем
                беру телефон,-
не задушим,
            так нас задушат.
Или
    возьму телефон,
                    или вон
из тела
          пролетарскую душу.
С а м
        приехал,
                в пальтишке рваном,-
ходит,
        никем не опознан.
Сегодня,
            говорит,
                    подыматься рано.
А послезавтра-
                поздно.
Завтра, значит.
                  Ну, не сдобровать им!
Быть
      Керенскому
                биту и ободрану!
Уж мы
        подымем
              с царёвой кровати
эту
    самую
            Александру Федоровну".

6

Дул,
      как всегда,
                  октябрь
                        ветрами
как дуют
            при капитализме.
За Троицкий
            дули
                  авто и трамы,
обычные
          рельсы
                вызмеив.
Под мостом
            Нева-река,
по Неве
          плывут кронштадтцы...
От винтовок говорка
скоро
        Зимнему шататься.

В бешеном автомобиле,
                        покрышки сбивши,
тихий,
        вроде
            упакованной трубы,
за Гатчину,
            забившись,
                        улепетывал бывший-
"В рог,
          в бараний!
                    Взбунтовавшиеся рабы!.."

Видят
        редких звезд глаза,
окружая
          Зимний
                в кольца,
по Мильонной
              из казарм
надвигаются кексгольмцы.
А в Смольном,
                в думах
                      о битве и войске,
Ильич
        гримированный
                    мечет шажки,
да перед картой
                  Антонов с Подвойским
втыкают
          в места атак
                    флажки.
Лучше
        власть
            добром оставь,
никуда
        тебе
            не деться!
Ото всех
            идут
              застав
к Зимнему
          красногвардейцы.

Отряды рабочих,
                  матросов,
                            голи-
дошли,
        штыком домерцав,
как будто
          руки
                сошлись на горле,
холёном
          горле
              дворца.
Две тени встало.
                    Огромных и шатких.
Сдвинулись.
            Лоб о лоб.
И двор
        дворцовый
                  руками решетки
стиснул
          торс
            толп.
Качались
            две
            огромных тени
от ветра
            и пуль скоростей,-
да пулеметы,
              будто
                    хрустенье
ломаемых костей.
Серчают стоящие павловцы.
"В политику...
                начали...
                          баловаться...
Куда
      против нас
                бочкаревским дурам?!
Приказывали б
                на штурм".
Но тень
          боролась,
                    спутав лапы,-
и лап
        никто
            не разнимал и не рвал.
Не выдержав
            молчания,
                      сдавался слабый-
уходил
        от испуга,
                    от нерва.
Первым,
          боязнью одолен,
снялся
        бабий батальон.
Ушли с батарей
                к одиннадцати
михайловцы или константиновцы...
А Керенский-
              спрятался,
                        попробуй
                                вымань его!
Задумывалась
              казачья башка.
И
редели
          защитники Зимнего,
как зубья
          у гребешка.

И долго
          длилось
                это молчанье,
молчанье надежд
                  и молчанье отчаянья.
А в Зимнем,
            в мягких мебелях
с бронзовыми выкрутами,
сидят
        министры
                в меди блях,
и пахнет
            гладко выбритыми.
На них не глядят
                    и их не слушают-
они
    у штыков в лесу.
Они
    упадут
          переспевшей грушею,
как только
            их
              потрясут.
Голос-редок.
Шепотом,
            знаками.
- Керенский где-то?-
- Он?
        За казаками.-
И снова молча
И только
            под вечер:
- Где Прокопович?-
- Нет Прокоповича.-
А из-за Николаевского
чугунного моста,
как смерть,
            глядит
                    неласковая
Авроровых
          башен
                сталь.

И вот
        высоко
            над воротником
поднялось
          лицо Коновалова.
Шум,
      который
            тек родником,
теперь
        прибоем наваливал.
Кто длинный такой?..
                      Дотянуться смог!
По каждому
            из стекол
                    удары палки.
Это-
      из трехдюймовок
шарахнули
          форты Петропавловки.
А поверху
          город
                как будто взорван:
бабахнула
          шестидюймовка Авророва.
И вот
        еще
            не успела она
рассыпаться,
              гулка и грозна,-
над Петропавловской
                    взвился
                              фонарь,
восстанья
          условный знак.
- Долой!
            На приступ!
                    Вперед!
                              На приступ!-
Ворвались.
            На ковры!
                    Под раззолоченный кров!
Каждой лестницы
                  каждый выступ
брали,
        перешагивая
                    через юнкеров.

Как будто
          водою
                комнаты полня,
текли,
        сливались
                  над каждой потерей,
и схватки
          вспыхивали
                    жарче полдня
за каждым диваном,
                    у каждой портьеры.
По этой
          анфиладе,
                    приветствиями оранной
монархам,
          несущим
                    короны-клады,-
бархатными залами,
                    раскатистыми коридорами
гремели,
            бились
                сапоги и приклады.
Какой-то
            смущенный
                    сукин сын,
а над ним
          путиловец-
                    нежней папаши:
"Ты,
      парнишка,
                выкладывай
                          ворованные часы-
часы теперича наши!"
Топот рос
          и тех
                тринадцать
сгреб,
        забил,
              зашиб,
                    затыркал.
Забились
            под галстук-
                      за что им приняться?-
Как будто
          топор
                навис над затылком.
За двести шагов...
                    за тридцать...
                                    за двадцать...
Вбегает
          юнкер:
                "Драться глупо!"
Тринадцать визгов:
                    -Сдаваться!
                                Сдаваться!-
А в двери -
            бушлаты,
                    шинели,
                              тулупы...
И в эту
          тишину
                раскатившийся всласть
бас,
      окрепший
              над реями рея:
"Которые тут временные?
                          Слазь!
Кончилось ваше время".

И один
        из ворвавшихся,
                        пенснишки тронув,
объявил,
            как об чем-то простом
                                и несложном:
"Я,
    председатель реввоенкомитета
                                  Антонов,
Временное
          правительство
                              объявляю низложенным".

А в Смольном
                толпа,
                        растопырив груди,
покрывала
            песней
                    фейерверк сведений.
Впервые
          вместо:
                    -и это будет...-
пели:
        -и это есть
                      наш последний...-
До рассвета
                осталось
                          не больше аршина,-
руки
      лучей
            с востока взмолены.
Товарищ Подвойский
                        сел в машину,
сказал устало:
                    "Кончено...
                                  в Смольный".
Умолк пулемет.
                    Угодил толков.
Умолкнул
            пуль
                звенящий улей.
Горели,
          как звезды,
                        грани штыков,
бледнели
            звезды небес
                            в карауле.
Дул,
      как всегда,
                    октябрь ветрами.
Рельсы
        по мосту вызмеив,
гонку
        свою
            продолжали трамы
уже -
        при социализме.

7

В такие ночи,
                  в такие дни,
в часы
        такой поры
на улицах
            разве что
                        одни
поэты
        и воры.
Сумрак
        на мир
                океан катнул.
Синь.
        Над кострами -
                          бур.
Подводной
            лодкой
                    пошел ко дну
взорванный
              Петербург.
И лишь
        когда
                от горящих вихров
шатался
          сумрак бурый,
опять вспоминалось:
                          с боков
                                    и с верхов
непрерывная буря.
На воду
          сумрак
                  похож и так-
бездонна
            синяя прорва.
А тут
        еще
            и виденьем кита
туша
      Авророва.
Огонь
        пулеметный
                    площадь остриг.
Набережные-
                пусты.
И лишь
        хорохорятся
                        костры
в сумерках
              густых.
И здесь,
            где земля
                        от жары вязка,
с испугу
            или со льда,
ладони
        держа
                у огня в языках,
греется
          солдат.
Солдату
          упал
                огонь на глаза,
на клок
          волос
                лег.
Я узнал,
            удивился,
                        сказал:
"Здраствуйте,
                  Александр Блок.
Лафа футуристам,
                      фрак старья
разлазится
              каждым швом".
Блок посмотрел -
                      костры горят-
"Очень хорошо".
Кругом
        тонула
                Россия Блока...
Незнакомки,
                дымки севера
шли
    на дно,
              как идут
                        обломки
и жестянки
              консервов.
И сразу
          лицо
                скупее менял,
мрачнее,
            чем смерть на свадьбе:
"Пишут...
            из деревни...
                              сожгли...
                                          у меня...
библиотеку в усадьбе".
Уставился Блок -
                      и Блокова тень
глазеет,
            не стенке привстав...
Как будто
            оба
                ждут по воде
шагающего Христа.
Но Блоку
            Христос
                    являться не стал.
У Блока
          тоска у глаз.
Живые,
        с песней
                    вместо Христа,
люди
      из-за угла.
Вставайте!
              Вставайте!
                            Вставайте!
Работники
            и батраки.
Зажмите,
            косарь и кователь,
винтовку
            в железо руки!
Вверх-
        флаг!
Рвань-
        встань!
Враг-
        ляг!
День-
        дрянь!
За хлебом!
              За миром!
                          За волей!
Бери
      у буржуев
                  завод!
Бери
      у помещика поле!

Братайся,
            дерущийся взвод!
Сгинь-
        стар.
В пух,
        в прах.
Бей-
      бар!
Трах!
        тах!
Довольно,
            довольно,
                        довольно
покорность
              нести
                    на горбах.
Дрожи,
        капиталова дворня!
Тряситесь,
              короны,
                        на лбах!

Жир
    ёжь
страх
        плах!
Трах!
        тах!
Тах!
      тах!
Эта песня,
              перепетая по-своему,
доходила
            до глухих крестьян-
и вставали села,
                      содрогая воем,
по дороге
            топоры крестя.
Но-
    жи-
        чком
              на
                месте чик
лю-
    то-
        го
            по-
                мещика.
Гос-
      по-
          дин
            по-
                мещичек,
со-
    би-
        райте
                вещи-ка!
До-
    шло
        до поры,
вы-
    хо-
        ди,
            босы,
вос-
      три
          топоры,
подымай косы.
Чем
    хуже
          моя Нина?!
Ба-
    рыни сами.
Тащь
      в хату
              пианино,
граммофон с часами!
Под-
      хо-
          ди-
              те, орлы!
Будя-
        пограбили.
Встречай в колы,
провожай
            в грабли!
Дело
      Стеньки
                с Пугачевым,
разгорайся жарче-ка!
Все
    поместья
                богачевы
разметем пожарчиком.
Под-
      пусть
            петуха!
Подымай вилы!
Эх,
    не
        потухай,-
пет-
      тух милый!
Черт
      ему
          теперь
                  родня!
Головы-
          кочаном.
Пулеметов трескотня
сыпется с тачанок.
"Эх, яблочко,
                  цвета ясного.
Бей
    справа
            белаво,
слева краснова".
Этот вихрь,
                от мысли до курка,
и постройку,
                и пожара дым
прибирала
            партия
                    к рукам,
направляла,
                строила в ряды.

8

Холод большой.
                    Зима здорова.
Но блузы
            прилипли к потненьким.
Под блузой коммунисты.
                              Грузят дрова.
На трудовом субботнике.
Мы не уйдем,
                хотя
                      уйти
имеем
        все права.
В  н а ш и  вагоны,
                        на  н а ш е м  пути,
н а ш и
          грузим
                  дрова.
Можно
        уйти
            часа в два,-
но  м ы -
            уйдем поздно.
Н а ш и м  товарищам
                        н а ш и  дрова
нужны:
        товарищи мерзнут.
Работа трудна,
                    работа
                            томит.
За нее
        никаких копеек.
Но м ы
        работаем,
                    будто м ы
делаем
        величайшую эпопею.
Мы будем работать,
                        все стерпя,
чтоб жизнь,
                колёса дней торопя,
бежала
        в железном марше
в  н а ш и х  вагонах,
                            по  н а ш и м  степям,
в города
            промерзшие
                        н а ш и.
"Дяденька,
              что вы делаете тут?
столько
          больших дядей?"
- Что?
        Социализм:
                      свободный труд
свободно
            собравшихся людей.

9

Перед нашею
                республикой
                              стоят богатые.
                                                Но как постичь ее?