О, как эта жизнь читалась взасос!

Идёшь. Наступаешь на ноги. В руках превращается ранец в лассо, а клячи пролёток — мустанги. Взаправду игрушечный рос магазин, ревел пароходный гудок. Сейчас же сбегу в страну мокасин — лишь сбондю рубль и бульдог. А сегодня — это не умора. Сколько миль воды винтом накрыто,— и встаёт живьём страна Фениамора Купера и Майн Рида . Рёв сирен, кончается вода. Мы прикручены к земле о локоть локоть. И берёт набитый «Лефом» чемодан Монтигомо Ястребиный Коготь.

Глаз торопится слезой налиться.
Как? чему я рад? —

— Ястребиный Коготь! Я ж твой «Бледнолицый

Брат».

Где товарищи? чего таишься? Помнишь, из-за клумбы стрелами отравленными в Кутаисе били мы по кораблям Колумба? — Цедит злобно Коготь Ястребиный, медленно, как треснувшая крынка:

— Нету краснокожих — истребили
гачупины с гринго.

Ну, а тех из нас, которых пульки пощадили, просвистевши мимо, кабаками кактусовый «пульке» добивает по 12-ти сантимов. Заменила чемоданов куча стрелы, от которых никуда не деться...— Огрызнулся и пошёл, сомбреро нахлобуча вместо радуги из перьев птицы Кетцаль. Года и столетья! Как ни косите

склонённые головы дней,—

корявые камни Мехико-сити

прошедшее вышепчут мне.

Это было так давно, как будто не было. Бабушки столетних попугаев не запомнят. Здесь из зыби озера вставал Пуэбло, дом-коммуна в десять тысяч комнат. И золото между озёрных зыбей лежало, аж рыть не надо вам. Чего ещё, живи, бронзовей,

вторая сестра Элладова!

Но очень надо за морем белым,

чего индейцу не надо.

Жадна у белого Изабелла, жена короля Фердинанда.

Тяжек испанских пушек груз.

Сквозь пальмы, сквозь кактусы лез по этой дороге из Вера-Круц генерал Эрнандо Кортес. Пришёл. Вода студёная хочет вскипеть кипятком от огня. Дерутся 72 ночи

и 72 дня.

Хранят краснокожих двумордые идолы. От пушек не видно вреда. Как мышь на сало, прельстясь на титулы, своих Моктецума предал. Напрасно, разбитых в отряды спаяв, Гватемок в озёрной воде мок. Что против пушек стрелёнка твоя!.. Под пытками умер Гватемок. И вот стоим, индеец да я, товарищ далёкого детства. Он умер, чтоб в бронзе веками стоять

наискосок от полпредства.

Внизу громыхает столетий орда,

и горько стоять индейцу.

Что братьям его, рабам, чехарда всех этих Хуэрт и Диэцов?.. Прошла годов трёхзначная сумма. Героика нынче не тема.

Пивною маркой стал Моктецума,

пивною маркой — Гватемок. Буржуи всё под одно стригут.

Вконец обесцветили мир мы.

Теперь в утешенье земле-старику лишь две конкурентки фирмы. Ни лиц пожелтелых, ни солнца одёж. В какую огромную лупу, в какой трущобе теперь найдёшь

сарапе и Гваделупу?

Что Рига, что Мехико — родственный жанр. Латвия тропического леса. Вся разница: зонтик в руке у рижан, а у мексиканцев «Смит и Вессон». Две Латвии с двух земных боков —

различные собой они

лишь тем, что в Мексике режут быков в театре, а в Риге — на бойне. И совсем как в Риге, около пяти, проклиная мамову опеку, фордом разжигая жениховский аппетит, кружат дочки по Чапультапеку. А то, что тут урожай фуража,

что в пальмы земля разодета,

так это от солнца,— сиди и рожай

бананы в президентов.

Наверху министры в бриллиантовом огне. Под — народ. Голейший зад виднеется. Без штанов, во-первых, потому, что нет, во-вторых,— не полагается: индейцы. Обнищало моктецумье племя, и стоит оно там, где город выбег на окраины прощаться перед вывеской муниципальноой: «Без штанов в Мехико-сити вход воспрещается». Пятьсот по Мексике нищих племён, а сытый с одним языком:

одной рукой выжимает в лимон,
одним запирает замком.

Нельзя борьбе в племена рассекаться. Нищий с нищими рядом! Несись по земле из страны мексиканцев, роднящий крик: «Камарада!» Голод мастер людей равнять. Каждый индеец, кто гол. В грядущем огне родня-головня ацтек, метис и креол.

Мильон не угробят богатых лопаты.

Страна! Поди, покори её! Встают взамен одного Запаты Гальваны, Морено, Карио. Сметай с горбов толстопузых обузу, ацтек, креол и метис! Скорей над мексиканским арбузом,

багровое знамя, взметись!
 

20 июля 1925 г. Мехико-сити