О, как эта жизнь читалась взасос!

Идёшь.
	Наступаешь на ноги.

В руках
	превращается
		ранец в лассо,

а клячи пролёток —
	мустанги.

Взаправду
	игрушечный
		рос магазин,

ревел
	пароходный гудок.

Сейчас же
	сбегу
		в страну мокасин —

лишь сбондю
	рубль и бульдог.

А сегодня —
	это не умора.

Сколько миль воды
	винтом накрыто,—

и встаёт
	живьём
		страна Фениамора

Купера
	и Майн Рида.

Рёв сирен,
	кончается вода.

Мы прикручены
	к земле
		о локоть локоть.

И берёт
	набитый «Лефом»
		чемодан

Монтигомо
	Ястребиный Коготь.

Глаз торопится слезой налиться.
Как? чему я рад? —

— Ястребиный Коготь!
	Я ж
		твой «Бледнолицый

Брат».

Где товарищи?
	чего таишься?

Помнишь,
	из-за клумбы

стрелами
	отравленными
		в Кутаисе

били
	мы
		по кораблям Колумба? —

Цедит
	злобно
		Коготь Ястребиный,

медленно,
	как треснувшая крынка:

— Нету краснокожих — истребили
гачупины с гринго.

Ну, а тех из нас,
	которых
		пульки

пощадили,
	просвистевши мимо,

кабаками
	кактусовый «пульке»

добивает
	по 12-ти сантимов.

Заменила
	чемоданов куча

стрелы,
	от которых
		никуда не деться...—

Огрызнулся
	и пошёл,
		сомбреро нахлобуча

вместо радуги
	из перьев
		птицы Кетцаль.

Года и столетья!
	Как ни косите

склонённые головы дней,—

корявые камни
	Мехико-сити

прошедшее вышепчут мне.

Это
	было
		так давно,
			как будто не было.

Бабушки столетних попугаев
	не запомнят.

Здесь
	из зыби озера
		вставал Пуэбло,

дом-коммуна
	в десять тысяч комнат.

И золото
	между озёрных зыбей

лежало,
	аж рыть не надо вам.

Чего ещё,
	живи,
		бронзовей,

вторая сестра Элладова!

Но очень надо
	за морем
		белым,

чего индейцу не надо.

Жадна
	у белого
		Изабелла,

жена
	короля Фердинанда.

Тяжек испанских пушек груз.

Сквозь пальмы,
	сквозь кактусы лез

по этой дороге
	из Вера-Круц

генерал
	Эрнандо Кортес.

Пришёл.
	Вода студёная
		хочет

вскипеть кипятком
	от огня.

Дерутся
	72 ночи

и 72 дня.

Хранят
	краснокожих
		двумордые идолы.

От пушек
	не видно вреда.

Как мышь на сало,
	прельстясь на титулы,

своих
	Моктецума предал.

Напрасно,
	разбитых
		в отряды спаяв,

Гватемок
	в озёрной воде
		мок.

Что
	против пушек
		стрелёнка твоя!..

Под пытками
	умер Гватемок.

И вот стоим,
	индеец да я,

товарищ
	далёкого детства.

Он умер,
	чтоб в бронзе
		веками стоять

наискосок от полпредства.

Внизу
	громыхает
		столетий орда,

и горько стоять индейцу.

Что братьям его,
	рабам,
		чехарда

всех этих Хуэрт
	и Диэцов?..

Прошла
	годов трёхзначная сумма.

Героика
	нынче не тема.

Пивною маркой стал Моктецума,

пивною маркой —
	Гватемок.

Буржуи
	всё
		под одно стригут.

Вконец обесцветили мир мы.

Теперь
	в утешенье земле-старику

лишь две
	конкурентки фирмы.

Ни лиц пожелтелых,
	ни солнца одёж.

В какую
	огромную лупу,

в какой трущобе
	теперь
		найдёшь

сарапе и Гваделупу?

Что Рига, что Мехико —
	родственный жанр.

Латвия
	тропического леса.

Вся разница:
	зонтик в руке у рижан,

а у мексиканцев
	«Смит и Вессон».

Две Латвии
	с двух земных боков —

различные собой они

лишь тем,
	что в Мексике
		режут быков

в театре,
	а в Риге —
		на бойне.

И совсем как в Риге,
	около пяти,

проклиная
	мамову опеку,

фордом
	разжигая жениховский аппетит,

кружат дочки
	по Чапультапеку.

А то,
	что тут урожай фуража,

что в пальмы земля разодета,

так это от солнца,—
	сиди
		и рожай

бананы в президентов.

Наверху министры
	в бриллиантовом огне.

Под —
	народ.
		Голейший зад виднеется.

Без штанов,
	во-первых, потому, что нет,

во-вторых,—
	не полагается:
		индейцы.

Обнищало
	моктецумье племя,
		и стоит оно

там,
	где город
		выбег
			на окраины прощаться

перед вывеской
	муниципальноой:
		«Без штанов

в Мехико-сити
	вход воспрещается».

Пятьсот
	по Мексике
		нищих племён,

а сытый
	с одним языком:

одной рукой выжимает в лимон,
одним запирает замком.

Нельзя
	борьбе
		в племена рассекаться.

Нищий с нищими
	рядом!

Несись
	по земле
		из страны мексиканцев,

роднящий крик:
	«Камарада!»

Голод
	мастер людей равнять.

Каждый индеец,
	кто гол.

В грядущем огне
	родня-головня

ацтек,
	метис
		и креол.

Мильон не угробят богатых лопаты.

Страна!
	Поди,
		покори её!

Встают
	взамен одного Запаты

Гальваны,
	Морено,
		Карио.

Сметай
	с горбов
		толстопузых обузу,

ацтек,
	креол
		и метис!

Скорей
	над мексиканским арбузом,

багровое знамя, взметись!

20 июля 1925 г. Мехико-сити