Содержание

Кому и на кой ляд целовальный обряд
Крестить — это только попам рубли скрести
Крестьяне, собственной выгоды ради поймите — дело не в обряде
От поминок и панихид у одних попов довольный вид
На горе бедненьким, богатейшим на счастье — и исповедники и причастье
От примет кроме вреда ничего нет

Кому и на кой ляд
целовальный обряд

Верующий крестьянин
         или неверующий,
            надо или не надо,
но всегда
    норовит
        выполнять обряды.
В церковь упираются
         или в красный угол,
крестятся,
     пялят глаза,—
а потом
   норовят облизать друг друга,
или лапу поповскую,
         или образа.

Шел
 через деревню
        прыщастый калека.
Калеке б этому —
        нужен лекарь.
А калека фыркает:
        «Поможет бог».
Остановился у образа —
           и в образ чмок.

Присосался к иконе
         долго и сильно.
И пока
   выпячивал губищи грязные,
с губищ
   на образ
       вползла бациллина —
заразная,
посидела малость
и заразмножалась.
А через минуту,
       гуляя
         ради
первопрестольного праздника,
Вавила Грязнушкин,
         стоеросовый дядя,
остановился
   и закрестился у иконы грязненькой.
Покончив с аллилуями,
будто вошь,
в икону
   Вавила
      вцепился поцелуями,
да так сильно,
       что за фалды не оторвешь.

Минут пять
     бациллы
переползали
     с иконы
         на губу Вавилы.
Помолился
    и понес бациллы Грязнушкин.
Радостный идет,
       аж сияют веснушки!
Идет.
  Из-за хаты
       перед Вавилою
встала Маша —
      Вавилина милая.
Ради праздника,
       не на шутку
впился Вавила
      губами
         в Машутку.
Должно быть, с дюжину,
          бацилла за бациллой,
переползали в уста милой.
Вавила
   сияет,
      аж глазу больно,
вскорости свадьбу рисует разум.
Навстречу — кум.
       «Облобызаемся
        по случаю престольного!»
Облобызались,
      и куму
         передал
             заразу.
Пришел домой,
      семью скликал
и всех перелобызал —
          от мала до велика;
до того разлобызался в этом году,
что даже
    пса
     Полкана
         лобызнул на ходу.
В общей сложности,
        ни много ни мало —
слушайте,
    на слово веря,—
человек полтораста налобызал он
и
одного зверя.
А те
  заразу
     в свою очередь
передали —
    кто — мамаше,
          кто — сыну,
              кто — дочери.
Через день
     ночью
       проснулся Вавила,
будто
  губу ему
      колесом придавило.
Глянул в зеркало.
        Крестная сила!
От уха до уха
      губу перекосило.

А уже
  и мамаша
      зеркало ищет.
«Что это,— говорит,—
          как гора,
              губища?»
Один за другим выползает родич.
У родичей
    губы
      галоши вроде.
Вид у родичей —
не родичи,
     а уродичи.
Полкан —
    и тот
      рыча
перекатывается
       и рвет губу сплеча.
Лизнул кота.
      Болезнь ту
передал коту.
Мяукает кот,
      пищит и носится.
Из-за губы
     не видно переносицы.
К утру взвыло всё село —
полсела
   в могилы свело.
Лишь пес
    да кот
       выжили еле.
И то —
   окривели.
Осталось
    от деревни
        только человек двадцать —
не верили,
    не прикладывались
            и не желали лобызаться.
Через год
    объяснил
        доктор один им,
что село
    переболело
         нарывом лошадиным.
Крестьяне,
    коль вывод не сделаете сами —
вот он:
   у образо́в не стойте разинями,
губой
  не елозьте грязными образа́ми,
не христосуйтесь —
        и не будете
         кобылогубыми образинами.

Крестить —
это
  только
      попам рубли скрести

Крестьяне,
     бросьте всякие обряды!
Обрядам
   только попы рады.

Посудите вот:
родился человек
       или помер —
попу доход,
а крестьянину ничего —
          неприятности кроме.
Жил да был мужик Василий,
богатый,
    но мозгами не в силе.
Родилась у него дочка —
маленькая,
     как точка.
Не дочь,
    а хворо́ба,
смотри в оба.
Надо бы
   ее
    немедленно к врачу,
да Василий говорит:
         «Доктора —
              чушь!
Впрягу Пегова
      и к попу лечу.
Поздоровеет моментально —
            только окрещу».
Пудами стол
     уставили в снедь,
к самогону
     огурцов присовокупили воз еще.
Пришел дьякон,
      кудластый, как медведь,
да поп, толстый,
        как паровозище.
А гостей собралось ради крестин!!!
Откуда их
    столько
        удалось наскрести?!
Гости
  с попами
      попили,
          попели
и, наконец,
     собралися вокруг купели.
Дьякон напился,
       аж не дополз до колодца,
воду набрал —
      из первого болотца.
Вода холодная да грязная —
так и плавают микробы разные.
Крестный упился
       и не то что троекратно —
раз десять окунал
        туда и обратно.
От холода
    у бедной дочки
ручки и ножки —
       как осиновые листочки.
Чуть было
    дочке
       не пришел капут:
опустили ее
     в воду
        вместе с головою,
да дочка
    сама
      вмешалась тут,
чуть не надорвалась в плаче
            и в вое.
Тут ее
   вынула крестная мать
да мимоходом
      головкой о двери — хвать!

Известно одному богу,
как ее не прикончили
         или не оторвали ногу.
Беда
  не любит одна шляться —
так вот
   еще,
     на беду ей
(как раз
   такая святая подвернулась в святцах),
назвали —
    «Перепетуей».
После крестин
      ударились в обжорку
              да в пьянку
скулы
  друг другу
      выворачивали наизнанку.
Василий
   от сивухи не в своем уме:
начисто
   ухо
     отгрыз куме.
После крестин
      дочка
прохворала
     полтора годочка.
Доктора отходили еле.
От крестной
     ножки все-таки
            окривели.
Подросла
    и нравится жениховским глазам уж.
Да никак Перепетуи
         не выдать замуж.
Женихи говорят:
       «При таком имени —
в жены никак не подходите вы́ мне».
Зачахла девица
      из-за глупых крестин,
так
 можно
    дочку
      в гроб свести...
А по-моему,
  не торопись при рождении младенца —
младенец никуда не денется.
Пойдешь за покупками,
          кстати
зайди и запиши дитё в комиссариате.

А подрос,
    и если Сосипатр не мил
или имя Перепетуя тебе не мило —
зашел в комиссариат
         и переменил,
зашла в комиссариат
         и переменила.

Крестьяне,
      собственной выгоды ради
поймите —
      дело не в обряде

Известно,
    у глупого человека
            в мозгах вывих:
чуть что —
     зовет долгогривых.
Думает,
   если попу
        как следует дать,
сейчас же
    на крестьянина
          спускается благодать.
Эй, мужики!
     Эй, бабы!
В удивлении разиньте рот!
Убедится
    даже тот,
        кто мозгами слабый,
что дело —
     наоборот.
Жила-была
    Анюта-красавица.
Красавице
    красавец Петя нравится.
Но папаша Анютки
говорит:
    «Дудки!»
Да и мать Анютина
        глядит крокодилицей.
Словом,
   кадилу в церквах не кадилиться,
свадьбе не бывать.
         Хоть Анюта и хороша,
и Петя неплох,
      да за душой —
             ни гроша.
Ждут родители,
      на примете у них —
Сапрон жених.
Хоть Сапрону
      шестьдесят с хвостом,
да в кубышке
      миллиардов сто.
Словом,
   не слушая Анютиного воя,
окрутили Анюту у аналоя,

и пошел у них
       «законный брак» —
избу
  разрывает от визга и драк.
Хоть и крест целовали, на попа глядя,
хоть кружились
      по церкви
          в православном обряде,
да Сапрону,
     злея со дня на день,
рвет
  жена
    волосенок пряди.
Да и Анюту
     Сапрон
        измочалил в лоскут —
вырывает косу
      ежеминутно по волоску.

То муж — хлоп,
       то жена — хлоп.
Через месяц —
      каждый,
         как свечка, тонкий.
А через год
     легли супруги в гроб:
жена без косы,
муж без бороденки.
А Петр
   впал в скуку,
пыткой кипятился в собственном соку
и, наконец,
     наложил на себя руку:
повесился
    на первом суку.
В конце ж моей стихотворной повести
и родители
     утопились
         от угрызения совести.

Лафа́ от этого
      одному попику.
Слоновье пузо,
       от даяний окреп,
знай выколачивает
        из бутылей
             пробки,
самогоном требует за выполнение треб.
А рядом
    жили Иван да Марья —
грамотеи ярые.
Полюбились
     и, не слушая родственной рати,
пошли
   и записались
         в комиссариате.
Хоть венчанье
      обошлось без ангельских рож —
а брак
   такой,
      что водой не разольешь.
Куда церковный!
Любовью,
    что цепью друг с другом скованы.

А родители
     только издали любуются ими.
Наконец, пришли:
       «Простите,
            дураки мы!
И на носу зарубим
        и в памяти:
за счастьем
     незачем к попам идти».

От поминок
       и панихид
у одних попов
        довольный вид

Известно,
    в конце существования человечьего —
радоваться
     нечего.
По дому покойника
        идет ревоголосье.
Слезами каплют.
       Рвут волосья.
А попу
   и от смерти
        радость велия —
и доходы,
    и веселия.
Чтоб люди
    доход давали, умирая,
сочинили сказку
       об аде
          и о рае.
Чуть помрешь —
    наводняется дом чернорясниками.
За синенькими приходят
          да за красненькими.
Разглаживая бородищу свою,
допытываются —
       много ли дадут.
«За сотнягу
     прямехонько определим в раю,
а за рупь
    папаше
       жариться в аду».
Расчет верный:
       из таких-то денег
не отдадут
    папашу
       на съедение геенне!

Затем,
  чтоб поместить
         в райском вертограде,
начинают высчитывать
          (по покойнику глядя).
Во-первых,
     куме заработать надо —
за рупь
   поплачет
       для христианского обряда.
Затем
  за отпевание
        ставь на́ кон —
должен
   подработать
        отец диакон.
Затем,
   если сироты богатого виду,
начинают наяривать
        за панихидой панихиду.
Пока
  не перестанут
        гроши носить,
и поп
  не перестает
       панихиды гнусить.
Затем,
  чтоб в рай
       прошли с миром,
за красненькую
      за гробом идет конвоиром,
как будто
    у покойничка
          понятия нет,
как
 самому
    пройти на тот свет.

Кабы бог был —
       к богу
покойник бы
     и без попа нашел дорогу.
Ан нет —
    у попа
       выправляй билет.
И, наконец,
     оставшиеся грошей лишки
идут
  на приготовление
         поминальной кутьишки.
А чтоб
   не обрывалась
         доходов лента,
попы
  установили
       настоящую ренту.
И на третий день,
       и на десятый,
             и на сороковой —
опять
  устраивать
       панихидный вой.

А вспомнят через год
          (смерть — не пустяк),
опять поживится
       и год спустя.
Сойдет отец в гроб —
и без отца,
     и без доходов,
           и без еды дети,
только поп —
и с тем,
    и с другим,
         и с третьим.
Крестьянин,
   чтоб покончить с обдираловкой с этой,
советую
тратить
   достаток
       до последнего гроша
на то,
   чтоб жизнь была хороша.
А попам,
   объедающим
        и новорожденного
               и труп,
посоветуй,
    чтоб работой зарабатывали руб.

На горе бедненьким,
богатейшим на счастье —
и исповедники
и причастье

Люди
  умирают
     раз в жизнь.
А здоровые —
      и того менее.
Что ж попу —
      помирай-ложись?
Для доходов
     попы
       придумали говения.
Едва
  до года дорос —
человек
   поступает
        к попу на допрос.
Поймите вы,
     бедная паства,—
от говений
     польза
        лишь для богатея мошнастого.
Кулак
  с утра до́ ночи
обирает
   бедняка
       до последней онучи.

Думает мироед:
       «Совести нет —
выгод
  много.
Семь краж — один ответ
перед богом.
Поп
 освободит
      от тяжести греховной,
и буду
   снова
     безгрешней овна.
А чтоб церковь не обиделась —
              и попу
                 и ей
уделю
  процент
      от моих прибыле́й».
Под пасху
    кулак
       кончает грабежи,
вымоет лапы
     и к попу бежит.
Накроет
   поп
     концом епитрахили:
«Грехи, мол,
      отцу духовному вылей!»
Сделает разбойник
        умильный вид:
«Грабил, мол,
      и крал больно я».
А поп покрестит
       и заголосит:
«Отпускаются рабу божьему прегрешения
           вольные и невольные».

Поп
 целковый
     получит после голосений
да еще
   корзину со снедью
           в сени.
Доволен поп —
      поделился с вором;
на баб заглядываясь,
         идет притвором.
А вор причастился,
        окрестил башку,
очистился,
    улыбаясь и на солнце
             и на пташку,
идет торжественно,
        шажок к шажку,
и
снова
   дерет с бедняка рубашку.
А бедный
    с грехами
        не пойдет к попу:
попы
  у богатеев на откупу.
Бедный
   одним помыслом грешен:
как бы
   в пузе богатейском
           пробить бреши.
Бывало,
   с этим
      к попу сунься —
он тебе пропишет
        всепрощающего Иисуса.
Отпустит
    бедному грех,
да к богатому —
       с ног со всех.
А вольнолюбивой пташке —
сидеть в каталажке.
Теперь
   бедный
      в положении таком:
не на исповедь беги,
         а в исполком.

В исполкоме
     грабительскому нраву
найдут управу.
Найдется управа
       на Титычей лихих.
Радуется пу́сть Тит —
отпустит
    Титычу грехи,
а Титыча...
     за решетку впустят.

От примет
кроме вреда
       ничего нет

Каждый крестьянин
        верит в примету.
Который — в ту,
       который — в эту.
Приметами
    не охранишь
          свое благополучьице.
Смотрите,
    что от примет получится.
Ферапонт косил в поле,
вдруг — рев:
      «Ферапонт!
           Эй!
Сын подавился —
       корчит от боли.
За фельдшером
      беги скорей!»
Ферапонт
    работу кинул —
бежит.
   Не умирать же единственному сыну.
Бежит,
   аж проселок ломает топ!
А навстречу —
      поп.
Остановился Ферапонт,
          отвернул глаза
да сплюнул
     через плечо
          три раза́.

Постоял минуту —
        и снова с ног.
А для удавившегося
         и минута — большой срок.
Подбежал к фельдшеру,
          только улицу перемахнуть,—
и вдруг
   похороны преграждают путь.

Думает Ферапонт:
        «К несчастью!
              Нужно
процессию
    оббежать дорогой окру́жной».
На окружную дорогу,
         по задним дворам,
у Ферапонта
     ушло
       часа полтора.
Выбрать бы Ферапонту
          путь покороче —
сына
  уже от кости
        корчит.
Наконец,
    пропотевши в десятый пот,
к фельдшерской калитке
          прибежал Ферапонт.
Вдруг
  из-под калитки
выбежал котище —
        черный,
           прыткий,
как будто
    прыть
       лишь для этого берег.
Всю дорогу
     Ферапонту
         перебежал поперек.

Думает Ферапонт:
        «Черный кот
хуже похорон
      и целого
          поповского
               собора.
Задам-ка я
     боковой ход —
и перелезу забором».
Забор
  за штаны схватил Ферапонта.
С полчаса повисел о́н там,
пока отцепился.
       Чуть не сутки
ушли у Ферапонта
        на эти предрассудки.
Ферапонт прихватил фельдшера,
             фельдшер — щипчик,
бегут
  к подавившемуся
          ветра шибче.
Прибежали,
     а в избе
         вой и слеза —
сын
 скончался
      полчаса назад.
А фельдшер
     говорит,
         Ферапонта виня:
«Что ж
   теперь
      поднимать вой?!
Кабы раньше
     да на час
          позвали меня,
сын бы
   был
    обязательно живой».
Задумался Ферапонт.
         Мысль эта
суеверного Ферапонта
          сжила со света.
У моей
   у басенки
       мыслишка та,
что в несчастиях
       не суеверия помогут,
                а быстрота.