Товарищ Попов
      чуть-чуть не от плуга.
Чуть
      не от станка
            и сохи.
Он —
      даже партиец,
            но он
                  перепуган,
брюзжит
      баритоном сухим:
"Раскроешь газетину —
      в критике вся, —
любая
      колеблется
            глыба.
Кроют.
      Кого?
            Аж волосья́
встают
      от фамилий
            дыбом.
Ведь это —
      подрыв,
            подкоп ведь это…
Критику
      осторожненько
            до́лжно вести.
А эти —
      критикуют,
            не щадя авторитета,
ни чина,
      ни стажа,
            ни должности.
Критика
      снизу —
            это яд.
Сверху —
      вот это лекарство!
Ну, можно ль
      позволить
            низам,
                  подряд,
всем! —
      заниматься критиканством?!
О мерзостях
      наших
            трубим и поем.
Иди
      и в газетах срамись я!
Ну, я ошибся…
      Так в тресте ж,
            в моем,
имеется
      ревизионная комиссия.
Ведь можно ж,
      не задевая столпов,
в кругу
      своих,
            братишек, —
вызвать,
      сказать:
            — Товарищ Попов,
орудуй…
      тово…
            потише… —
Пристали
      до тошноты,
            до рвот…
Обмазывают
      кистью густою.
Товарищи,
      ведь это же ж
            подорвет
государственные устои!
Кого критикуют? —
      вопит, возомня,
аж голос
      визжит
            тенорком. —
Вчера —
      Иванова,
            сегодня —
                  меня,
а завтра —
      Совнарком!»
Товарищ Попов,
      оставьте скулеж.
Болтовня о подрывах —
            ложь!
Мы всех зовем,
      чтоб в лоб,
            а не пятясь,
критика
      дрянь
            косила.
И это
      лучшее из доказательств
нашей
      чистоты и силы.