Вид индейцев таков: пернат, смешон и нездешен. Они приезжают из первых веков сквозь лязг «Пенсильвэниа Стейшен». Им Кулиджи пару пальцев суют. Снимают их голливудцы. На крыши ведут в ресторанный уют. Под ними, гульбу разгудевши свою, нью-йоркские улицы льются. Кто их радует? чем их злят? О чём их дума? куда их взгляд? Индейцы думают: «Ишь — капитал! Ну и дома застроил. Всё отберём ни за пятак при социалистическом строе. Сначала будут бои клокотать. А там ни вражды, ни начальства! Тишь да гладь да божья благодать — сплошное луначарство. Иными рейсами вспенятся воды; пойдут пароходы зажаривать, сюда из Москвы возить переводы произведений Жарова И радио — только мгла легла — правду-матку вызвенит. Придёт и расскажет на весь вигвам, в чём красота жизни. И к правде пойдёт индейская рать, вздымаясь знаменной уймою...» Впрочем, зачем про индейцев врать? Индейцы про это не думают. Индеей думает: «Там, где черно воде у моста в оскале, плескался недавно юркий челнок деда, искателя скальпов. А там, где взвит этажей коробок и жгут миллион киловатт,— стоял индейский военный бог, брюхат и головат. И всё, что теперь вокруг течет, всё, что отсюда видимо,— всё это вытворил белый чёрт, заморская белая ведьма. Их всех бы в лес прогнать в один, и мы чтоб с копьём гонялись...» Поди под такую мысль подведи классовый анализ. Мысль человечья много сложней, чем знают у нас о ней. Тряхнув оперенья нарядную рядь над пастью облошаделой, сошли и — пока! пошли вымирать. А что им больше делать? Подумай о новом агит-винте. Винти, чтоб задор не гас его. Ждут. Переводи, Коминтерн, расовый гнев на классовый.