По этой
	дороге,
		спеша во дворец,

бесчисленные Людовики

трясли
	в шелках
		золоченых каретц

телес
	десятипудовики.

И ляжек
	своих
		отмахав шатуны,

по ней,
	марсельезой пропет,

плюя на корону,
	теряя штаны,

бежал
	из Парижа
		Капет.

Теперь
	по ней
		веселый Париж

гоняет
	авто рассияв,—

кокотки,
	рантье, подсчитавший барыш,

американцы
	и я.

Версаль.
	Возглас первый:

«Хорошо жили стервы!»

Дворцы
	на тыши спален и зал —

и в каждой
	и стол
		и кровать.

Таких
	вторых
		и построить нельзя —

хоть целую жизнь
	воровать!

А за дворцом,
	и сюды
		и туды,

чтоб жизнь им
	была
		свежа,

пруды,
	фонтаны,
		и снова пруды

с фонтаном
	из медных жаб.

Вокруг,
	в поощренье
		жантильных манер,

дорожки
	полны статуями —

везде Аполлоны,
	а этих
		Венер

безруких,—
	так целые уймы.

А дальше —
	жилья
		для их Помпадурш —

Большой Трианон
	и Маленький.

Вот тут
	Помпадуршу
		водили под душ,

вот тут
	помпадуршины спаленки.

Смотрю на жизнь —
	ах, как не нова!

Красивость —
	аж дух выматывает!

Как будто
	влип
		в акварель Бенуа,

к каким-то
	стишкам Ахматовой.

Я все осмотрел,
	поощупал вещи.

Из всей
	красотищи этой

мне
	больше всего
		понравилась трещина

на столике
	Антуанетты.

В него
	штыка революции
		клин

вогнали,
	пляша под распевку,

когда
	санкюлоты
		поволокли

на эшафот
	королевку.

Смотрю,
	а все же —
		завидные видики!

Сады завидные —
	в розах!

Скорей бы
	культуру
		такой же выделки,

но в новый,
	машинный ро́змах!

В музеи
	вот эти
		лачуги б вымести!

Сюда бы —
	стальной
		и стекольный

рабочий дворец
	миллионной вместимости,—

такой,
	чтоб и глазу больно.

Всем,
	еще имеющим
		купоны
			и монеты,

всем царям —
	еще имеющимся —
		в назидание:

с гильотины неба,
	головой Антуанетты,

солнце
	покатилось
		умирать на зданиях.

Расплылась
	и лип
		и каштанов толпа,

слегка
	листочки ворся.

Прозрачный
	вечерний
		небесный колпак

закрыл
	музейный Версаль.

[1925]