В газетах
	пишут
		какие-то дяди,

что начал
	любовно
		постукивать дятел.

Скоро
	вид Москвы
		скопируют с Ниццы,

цветы создадут
	по весенним велениям.

Пишут,
	что уже
		синицы

оглядывают гнезда
	с любовным вожделением.

Газеты пишут:
	дни горячей,

налетели
	отряды
		передовых грачей.

И замечает
	естествоиспытательское око,

что в березах
	какая-то
		циркуляция соков.

А по-моему —
	дело мрачное:

начинается
	горячка дачная.

Плюнь,
	если рассказывает
		какой-нибудь шут,

как дачные вечера
	милы,
		тихи́.

Опишу

хотя б,
	как на даче
		выделываю стихи.

Не растрачивая энергию
	средь ерундовых трат,

решаю твердо
	писать с утра.

Но две девицы,
	и тощи
		и рябы́,

заставили идти
	искать грибы.

Хожу в лесу-с,

на каждой колючке
	распинаюсь, как Иисус.

Устав до того,
	что не ступишь на ноги,

принес сыроежку
	и две поганки.

Принесши трофей,

еле отделываюсь
	от упомянутых фей.

С бумажкой
	лежу на траве я,

и строфы
	спускаются,
		рифмами вея.

Только
	над рифмами стал сопеть,
		и —

меня переезжает
	кто-то
		на велосипеде.

С балкона,
	куда уселся, мыча,

сбежал
	во внутрь
		от футбольного мяча.

Полторы строки намарал —

и пошел
	ловить комара.

Опрокинув чернильницу,
	задув свечу,

подымаюсь,
	прыгаю,
		чуть не лечу.

Поймал,
	и при свете
		мерцающих планет

рассматриваю —
	хвост малярийный
		или нет?

Уселся,
	но слово
		замерло в горле.

На кухне крик:
	— Самовар сперли! —

Адамом,
	во всей первородной красе,

бегу
	за жуликами
		по василькам и росе.

Отступаю
	от пары
		бродячих дворняжек,

заинтересованных
	видом
		юных ляжек.

Сел
	в меланхолии.

В голову
	ни строчки
		не лезет более.

Два.

Ложусь в идиллии.

К трем часам —
	уснул едва,

а четверть четвертого
	уже разбудили.

На луже,
	зажатой
		берегам в бока,

орет
	целуемая
		лодочникова дочка…

«Славное море —
	священный Байкал,

Славный корабль —
	омулевая бочка».