Управляющий министерством вн. дел А. Хвостов напечатал в петроградских газетах письмо в редакцию по поводу своей беседы с Савенкой.

В этот холодный осенний день все мы плакали теплыми весенними слезами — и редактор нашей газеты, и издатель, — а старый секретарь так прильнул в порыве любви и всепрощения к испуганному этой непривычной лаской метранпажу, что мы насилу его оттащили...

Все плакали. Да и было от чего.

* * *

Не было еще двенадцати часов дня (о, это мгновение врезалось мне в память, вероятно, навсегда) — когда в редакторский кабинет, где мы, несколько человек сотрудников, мирно беседовали с редактором, ворвался швейцаров мальчишка-подручный и завопил страшным ни на что не похожим голосом:

— Министр приехал!!

— Ш-ш-што-о?!.

Но сомнений в мальчишкином утверждении не могло быть: мы подскочили к окну и, действительно, увидели на улице автомобиль, из которого выходил новый министр... сам! своею персоной!..

Часть сотрудников продолжала жадно смотреть в окно, а часть подскочила к редактору, чтобы схватить его под руки: ибо он уже шатался, выражая всей своей фигурой самое недвусмысленное намерение — лишиться чувств и упасть на пол.

Ему дали воды и стали обмахивать его лицо конкурирующей газетой — это сразу привело его в чувство.

— Сколько? — слабым голосом спросил он.

— Что сколько?

— Сколько платить придется?

— Чего?

— Штрафу.

— За что?

— Будто в этом дело — за что? Главное, я рассчитываю так: когда являлся скромный чиновник полиции — он брал с нас 500 или 1000 или даже 3000... Какой же штраф мы должны заплатить теперь? Тысяч сто?!

Репортер Оськин пискнул в углу, как мышь, и умер от разрыва сердца. Около него захлопотали два товарища (один брызгал на него водой, другой писал на животе покойного некролог), а остальные сотрудники во главе с редактором ринулись навстречу министру.

* * *

На площадке сошлись.

— Ваше превосходительство! — сказал редактор, поддерживаемый под руки сотрудниками. — Уверяю вас, что эта заметка проскочила по недосмотру... Спешная ночная работа, отсутствие надлежащего состава — вы сами понимаете...

— Заметка? Какая заметка?

— Я сам, собственно, не знаю — какая. Но какая-нибудь, вероятно же, есть. И потом стотысячного штрафа никакая газета не выдержит.

— Сто тысяч?! — широко открыл глаза министр. — Кто на вас наложил? Когда?

— Ваше превосходительство! Я думал, что вы... если уж сами обеспокоились...

— Стыдитесь! — вспыхнул новый министр до корней волос. — Неужели, вы могли обо мне этакое подумать? Кажется, я не давал оснований... Я просто привез для напечатать письмо в редакцию.

Все икнули, открыли рты и ошалело взглянули на министра.

— Пись...

— Mo?!.

— В ре...

— Дак...

— Цию?!.

— Ну, да. Что же вас так удивляет? Разве это не принято?

Сердце редактора забилось шибко-шибко... Он потихоньку прижал его рукой. И подумал:

«Где я нахожусь? В России или во Франции? Может быть, я француз?».

И с сомнением шепнул секретарю:

— Парле ву франсе?

— Вуй.

— Кескесе са?

— Черт его знает. Не понимаю.

— Вот это ваша редакция и есть? — общительно спросил министр.

— Нет, ваше превосходительство... Это площадка только. А редакция там. Милости прошу.

* * *

Вошли в кабинет.

— Чаю, ваше превосходительство?

— Не откажусь. А это кто там в углу лежит?

— Так, сотрудничек один. Мертвый.

В это время мертвец пошевелился, сбросил с живота некролог, который его товарищ уже дописывал, встал и сказал загробным голосом:

— Ка-ак? Сам министр у нас в редакции, да чтобы я его не проинтервьюировал?! Да где же это видано? Да никогда же этого не будет! Ваше превосходительство! Имею честь кланяться! В качестве представителя от газеты «Петроградская Чернильница» осмелюсь обратиться к вам с несколькими вопросами. Как вы смотрите, ваше превосходительство, на роль банков в форсировании цен на продукты первой необхо...

Все почувствовали некоторую неловкость, но секретарь нашелся.

— Чудак этот Оськин, — тихо сказал он за спиной репортера. — Топчется тут, в то время, как в Гостином колоссальный пожар...

Оськин застонал, схватился за голову и убежал.

* * *

— Значит, это вот она, редакция, и есть? — с любопытством, оглядываясь, спросил министр.

— Да. Впрочем, там еще комнаты... другие.

— А этот шкаф зачем? Наверное для хранения бомб?

— Каких бомб?!!

— Ну, тех, которые бросают...

— Что вы, ваше превосходительство! Зачем же их бросать? Разве можно.

— Чудеса! Неужели, нет ни одной бомбы? Мне передавали, что в каждой редакции есть...

— Ваше превосходительство! Дробинки не держим, не то, что...

— Да что вы! Верю, верю. Привык верить голосу независимой печати. А мне передавали... Гм!.. Как мы, все-таки, мало знаем Россию... А это все сотрудники?

— Сотрудники, ваше превосходительство. Позвольте представить.

— Здравствуйте, господа. Очень рад. Как поживаете?

— Так себе, — сказал фельетонист. — Цензура жмет.

— Да, да, — грустно покачал головой министр. — Ах, уж эта цензура. Что и говорить... А где здесь Леонид Андреев?

— Его нет. Он у нас не работает.

— Хороший писатель. А Толстой-то... умер?

— Лев? Умер.

— Да, да. Грустно. Помолчали.

— А я к вам, собственно, по делу. Разговаривал я, изволите видеть, на днях с Савенкой, и он, передавая в газеты нашу беседу, немного перепутал. Нельзя ли поместить мое письмо в редакцию с исправлением неточности...

Он вынул из кармана письмо и положил его на стол. Сразу все повеселели. Лед был проломлен, и на всех подуло свежим весенним ветром.

Секретарь взял письмо, просмотрел его и кивнул головой.

— Хорошо. Собственноручно писали?

— Да. Сам.

— Хорошо, коллега. Напечатаем. Конечно, корпусом?

— Чем?

— Корпусом.

— Ка... ким корпусом?

— Может, эльзевир хотите?..

— Ну... Хорошо... пусть. Я уж пойду.

— Куда же вы? Еще стаканчик.

— Не много ли будет?. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И хотя день был мрачный, осенний, пасмурный, но многообещающее солнце разливало свои сверкающие лучи по скромному редакторскому кабинету и многообещающие весенние птицы щебетали из темных углов вовсю.