На свете можно встретить много несообразностей, но одна из величайших несообразностей — это способ писателей всего мира сочинять романы.

Самые знаменитые романисты не могли уберечься от того, чтобы не попасть впросак самым позорным образом.

Иной такой господинчик сидит-сидит, пишет-пишет, и, наконец, вздохнув с облегчением, выводит крупными буквами:

— Эпилог.

Знаете ли, чем он заканчивает роман?

«Наконец-то, после долгих несчастий и злоключений, эта влюбленная парочка соединилась. Закончим же наш роман немногими словами: свадьба происходила в скромной деревенской церковке; венчал старый священник с дребезжащим голосом — после чего молодожены уехали за границу».

«Закончим же наш роман»... О, Боже ты мой! Да ведь с этого начинать роман нужно.

Скромная церковка и дребезжащий священник — это пролог, а не эпилог.

Подумаешь, большая важность, что девушка до свадьбы претерпела много злоключений (корыстолюбивый опекун заточил ее в свой мрачный дом на краю города, откуда отважный жених выкрал заключенную и, переодев в мужское платье, увез к своему другу, жена которого, будучи тайно влюблена в отважного молодого человека, пыталась отравить невестку, но по ошибке яд выпил муж и т. д.). Это не роман. Настоящий роман всегда должен начаться после свадьбы.

Когда я захлопывал книгу, дойдя до заключительного венчанья в деревенской церковке при помощи дребезжащего священника — тут-то моя голова и начинала работать.

Как они поехали за границу? Что с ними было через год? Не было ли так, что отважный молодой человек, вступив во второй год супружества, таскал по кабинету за волосы предмет своих былых стремлений, а она, бедняжка, уже два раза навещала квартиру молодого графа, прожигателя жизни, с которым познакомилась тайком от мужа...

Может быть, через три месяца после свадьбы он говорил с еле скрываемым отвращением:

— Послушай, если ты будешь целовать в морду свою паршивую собачонку, я вышвырну ее за окно.

— Да? А то, что ты по целым дням сосешь свои зловонные сигары — это ничего? Я думала, что люблю человека, а не дымовую трубу!

— Сигара не собака — от нее не заразишься какой-нибудь накожной болезнью.

— А зато от моей собаки не идет дым и не отравляет моих легких, которые и так, кажется, не особенно крепки.

— Подумаешь, страдалица какая! Умирающая Травиата.

— А ты дымишь и остришь одинаково — как самоварная труба... и т. д.

Наивные романисты забывают, что они описывают жизнь своих героев только на протяжении двух — много трех — лет, — именно, те годы, когда характер еще не сложился.

Характер же не сложился потому, что героям некогда — они, как сумасшедшие, носятся друг за другом на протяжении десятков и сотен страниц.

Три года молодого, доверчивого человека и наивной пылкой влюбленной в мечту дурочки — какой это пустяк в сравнении с долгими годами последующей жизни, десятками лет, громадным необозримым полем...

Пусть брак счастливых любовников — это фундамент их будущей жизни; но надо войти в положение читателя: бредет он по городу, и видит — рабочие в яме возятся, фундамент кладут. Ясно — дом строят. Но что будет в этом доме? Поглазев на работу и отойдя к своим делам, читатель никогда этого не узнает, что это за дом? Касса ссуд, сиропитательный приют, полицейский участок или притон разврата?

* * *

Такое большое предисловие мне понадобилось для маленького диалога, который без вышенаписанного, может быть, показался бы читателю чудовищным, невероятным, лживым.

Дело в том, что мне посчастливилось присутствовать при возникновении, развитии и конце романа между двумя моими друзьями — Синицыным и Картошевской — женой одного писателя.

Конечно, другой менее ленивый человек, чем я, сделал бы из нижеприведенного очень недурной толстый роман. А я ограничиваюсь тем, что из этого воображаемого романа выбираю всего несколько фраз, связанных героями моего рассказа на протяжении года.

Может быть, было бы лучше каждый отрывок этого диалога, пометить числом, месяцем и выделить в отдельную главу; но я, по присущей мне безалаберности, сваливаю все в одну кучу, сохранив только хронологическую постепенность.

Вот что слышал я на протяжении года:

—... Нас сейчас познакомили, но я, простите, не расслышала вашей фамилии.

— Синицын, Андрей Николаевич.

— Спасибо. А я Картошевская, Евгения Евгеньевна.

—...Опять я вас встречаю, Евгения Евгеньевна. Здравствуйте! Я вас очень рад видеть.

— Серьезно? Это не фраза? Почему вы меня рады видеть?

— Тот разговор, который мы вели в день первого знакомства, произвел на меня очень сильное впечатление.

— Однако вы со мной тогда спорили. За это вам ничего бы не стоило говорить, ну, да Бог с вами — я тоже очень рада, очень рада видеть вас.

— Очень?

— О-чень!

— ...Знаете, что? Вы не примете моих слов в дурную сторону? Который это раз мы сегодня с вами встречаемся?

— Четвертый.

— О, Боже! А я думала, что мы уже давно-давно знакомы... Так вот что: нам лучше не встречаться!

— Но это невозможно! Я никогда не соглашусь на это.

— И тем не менее, это необходимо. Так будет лучше для вас и... для меня!

— Но я сойду с ума! Евгения...

— Тссс! Прощайте. Поцелуйте руку — и конец. Сюда идут. Прощайте.

— ...Наконец-то ты пришла!. Разве можно запаздывать на целых восемь минут!

— Но я боялась войти... Мне казалось, что около твоих дверей ходит кто-то похожий на моего мужа.

— Сокровище мое! Снимай скорее шляпу и рассказывай, что делал вчера?

— Были на вечере у Бремерова.

— Кто был из мужчин?

— Кто? Гм... Ха-ха-ха! Ты можешь представить — я ведь не помню! Так это меня интересует, что я даже не запомнила.

— А о ком же ты думала?

— О ко-о-ом? Догадайся.

— Моя бесценная! За... знаешь, когда ты меня целуешь — сердце мое обливается теплой кровью, и я лечу в какую-то глубокую, преглубокую, сладкую пропасть.

— Смотри-ка! Я тебе, кажется, поцеловала руку! Никому из мужчин я этого не могла бы сделать.

— А я... мне хочется сейчас умереть.

— Живи!!!

— ...Ну как живешь, мой Андрей Первозванный?

— Был вчера на вечере у Бремерова.

— Кто был из знакомых?

— Кто? Гм... Если не ошибаюсь, Мохначева, Петкевичи...

— Ха-ха-ха!!.. Ох, не могу!

— Что такое?

— Моя радость, ведь Мохначева была у нас, а Петкевичи уже месяц, как за границей.

— Да? Ну, черт с ними. Я, признаться, ходил, как помешанный. Подумай — ты не была у меня целых 26 часов.

— ...Милая! Почему это ты вздохнула?

— Ах, знаешь! Я боюсь тебя потерять.

— Почему? Разве я давал повод?

— Нет... но когда ты целовал вчера Мохначевой руку, я чуть не упала в обморок... Что это за дурацкий обычай — целование рук!

— Однако, ведь тебе же целуют руки!

— Да, но это принято.

— ...Женя! Ты опять вздыхаешь? Почему?

— Почему? Эта Мохначева... опять...

— Женя, стыдись! Официальный поцелуй руки...

— Я не о поцелуе говорю; но ты вчера с ней говорил минут восемь...

— Ах, но не виноват же я, что она завела длиннейший разговор о своей коллекции вышивок.

— Скажи, у тебя с ней нет... связи?

— Боже... каки-и-е мы глу-у-упенькие...

—... Послушай, Женя! Я должен с тобой серьезно поговорить. Может быть, для тебя это незаметно, но я видел, как ты за ужином определенно кокетничала с Бремеровым.

— Я? Кокетничала? Ну, знаешь, во всяком случае, я по три раза рук ему при прощаньи не целовала и зацепившуюся за кресло юбку не отцепляла.

— Вероятно, потому, что у него нет юбки.

— Не остри! Шуточкой легко отделаться. Знай, что если ты не оставишь эту тварь...

— Женя!

— Если ты ее не оставишь в покое, я сегодня же поеду кататься с Бремеровым! Слышишь?

— Да? Как это ясно: просто тебе хочется поехать с этим дураком кататься и ты почему-то выискиваешь предлог... Обливаешь грязью безвинную женщину...

— Заступайся, заступайся! Может быть, ты еще прибьешь меня? Конечно, раз она тебе дороже... для тебя — все...

— Куда?!!

— Это не ваше дело!

— Не к нему ли ты сейчас летишь? Условились?

— Вас это совершенно не касается; я женщина свободная...

— А муж?

— Ха-ха! Не будете ли вы теперь защищать его интересы? Знаете — вы комик! Надеюсь, после всего, что вами сказано...

— ...А-а! Пришли!

— Женя! За что ты меня мучаешь?

— Я? Вас? За мою-то любовь...

— О, Боже! Значит, ты меня любишь? Я так истосковался по твоим губкам, щечкам... Еще раз! Поцелуй крепче!

— Мой ненаглядный! Я так страдала... Думаю, сидит там у своей Мохначевой.

— Женя! Опять? Я же ничего не говорю о твоем Бремерове.

— Мой Бремеров? Во всяком случае, он в тысячу раз порядочнее этой развратной бабенки... Симпатичный, воспитанный...

— Ах, так? Почему же ты не пойдешь к нему, если он такой гениальный... Мохначева, конечно, не блещет такими достоинствами, но...

— «Но, но»...?! Если ты так ее восхваляешь, так знай же: Бремер мне вчера присылал цветы! Розы!

— Ну, что ж... Мохначева получит их завтра! И розы и хризантемы...

— Да? Ну, знаешь ли... Едва ли ты достанешь такие хризантемы, какие присылал мне в прошлом году Ростковский...

— Я тебя уже просил этого имени не упоминать!! Я ведь не вспоминаю о Верочке Кребс!

— Верочка Кребс? Да у нее нога величиной с мою шляпу. Ростковский стройный, изящный и иногда посмотрит так, что...

— Да, милая? Так зачем же дело стало? Пиши ему, телеграфируй, чтобы он приехал... Боже! Как я не оценил Катерины Михайловны! Это был ангел...

— Не такой, во всяком случае, как Ростковский...

— И поцелуйся с ним!

— Я уже поцеловалась. Он, вероятно, лучше целуется, чем твоя Катерина Михеевна!

— Михайловна!

— Не прикажешь ли мне помнить имена всех твоих любовниц? Знаешь что? Мне это смертельно надоело...

— Ну, и ладно. Чего же лучше!

— Ах, так? Не будете ли вы добры вернуть мне мои карточки? Они вам теперь ведь не нужны.

— Конечно. Прикажете вам их вернуть или прямо переслать тому счастливцу, который...

— Стыдитесь! Глаша, проводите Андрея Николаевича...

* * *

Как приятно глядеть на сверкающий белоснежной скатертью красиво сервированный стол. Цветы в вазах так свежи, закуски так чисто и аккуратно разложены и наполненные вином бутылки так содержательны, имеют такой изящный солидно-опрятный вид. Электрический свет дробится на бокалах и пышно освещает нетронутые салфетки...

Посмотрите на тот же стол, когда гости насытились. — Культурные гости, а кажется, будто по столу прошел отряд печенегов. Тарелки измазаны, скатерть облита соусом и вином. Увядшие цветы роняют лепестки на развороченные, скомканные закуски, и электрические лампы заливают беспощадным светом всю эту мерзость...

Приходят лакеи и — доедают остатки.

Любовь — ау! Где ты?