Марья Павловна была женщина энергичная, носила зеленые галстуки и резала в глаза правду-матку. Она пришла к Мединой в одиннадцать часов утра, когда та была еще не причесана и не подмазана и потому должна была чувствовать себя слабой и беззащитной.

– Так-с! – сказала Марья Павловна, глядя приятельнице прямо в среднюю папильотку. – Все это очень мило. А не потрудишься ли ты объяснить мне, кто это вчера переводил тебя под ручку через улицу? А?

Медина подняла высоко неподмазанные брови, развела руками, повела глазами, – словом, сделала все, что было в ее скудных средствах, чтоб изобразить удивление.

– Меня? Вчера? Под ручку? Ничего не понимаю!

– Не понимаешь? Она не понимает! Вот вернется Иван Сергеевич из командировки – он тебе поймет!

Медина собралась было снова развести руками и повести глазами, да как-то ничего не вышло. Поэтому она решила обидеться.

– Нет, я серьезно не понимаю, Мари, о чем ты говоришь!

– Я говорю о том, что ты, пользуясь отсутствием мужа, бегаешь по улицам с дураком Фасольниковым. Да-с! Мало того, полтора часа у подъезда с ним разговаривала. Очень умно!

– Уверяю тебя, – залепетала Медина, – уверяю тебя, что я его совсем не заметила.

– Не заметила, что под руку гуляешь? Ну, это, мать моя, ври другим!

– Даю тебе честное слово! Я такая рассеянная!

– Другой раз смотри, что у тебя под локтем делается. Два часа у подъезда беседовала. Швейцар хихикает, извозчики хихикают, Анна Николаевна проезжала – все видела. Я, говорит, еще с поперечного переулка заметила, что Медина влюблена. Теперь ездит и трещит по всему городу.

Медина всплеснула руками:

– Я? Влюблена? Что за вздор!

– Ври другим, – деловито заметила Марья Павловна и закурила папироску. – Завтра на вечере он у тебя будет?

– Разумеется, нет. Впрочем, я пригласила его, – нельзя же было не пригласить. Так что, может быть, и будет. Ведь на именинах был, так почему же вдруг теперь… Разумеется, придет.

– Поздравляю! Это чтобы все гости за вашей спиной перемигивались? Чрезвычайно умно! Подожди, то ли еще будет! Вернется Иван Сергеевич, станет анонимные письма получать.

Медина притихла.

– Да что ты!

– И очень просто. Анна Николаевна первая напишет. «Откроет глаза».

– Как же мне быть?

– А уж это твое дело. Ты должна поступить, как тебе подсказывают долг и честь.

– А как они подсказывают?

– Ты должна написать своему Фасольникову, что, во-первых, ты – порядочная женщина, а, во-вторых, что он не должен больше у тебя бывать.

– Неловко как-то выходит. Я, мол, порядочная женщина, так что, пожалуйста, у меня не бывайте. Точно он должен только к непорядочным ходить!

– Виляй, виляй! А потом и рада бы, да поздно будет. Впрочем, мне все равно.

Марья Павловна встала, демонстративно отряхнула платье и поправила зеленый галстук. Медина взволновалась:

– Подожди, Мари, ради Бога! Продиктуй мне, как написать!

Медина села и снова закурила папироску.

– Пиши: Милостивый государь!

– Воля твоя, но я не могу писать «милостивый государь» человеку, который бывал у меня запросто!

– Ну, пиши: «Многоуважаемый Николай Андреич».

– Это такому-то мальчишке писать «многоуважаемый»? Да он себе невесть что в голову заберет. По-моему, нужно написать просто «дорогой».

– Ты думаешь? Ну, хорошо; это, пожалуй, можно. Итак: «Дорогой Николай Андреич! Честь имею уведомить вас, что я – честная женщина…»

– Воля твоя, не могу так писать. Это точно официальная бумага!

– Ну, пиши просто: «я – женщина честная, и прошу вас…».

– Воля твоя, нехорошо выходит.

– Ну, так пиши: «спешу уведомить вас, что я – честная женщина».

– А он скажет: чего ж она четыре месяца молчала, а теперь вдруг заспешила… Мари, дорогая, не сердись на меня! Может быть, можно это в конце поместить? Знаешь, это даже эффектно выйдет. Уверяю тебя!

– Ну, хорошо. Теперь пиши так: «не истолкуйте плохо моей просьбы, но я умоляю вас – не приходите ко мне завтра».

– Воля твоя, ужасно грубо выходит. Может быть, лучше и на самом деле завтрашний вечер отменить?

– Делай, как тебе велят долг и честь.

– А как же они велят? Нужно отменить вечер?

– Конечно, отмени. Тогда пиши так: «не приходите завтра, так как вечер отменен, и никого не будет. Не требуйте от меня объяснений, – ваша чуткость поможет вам догадаться». Вот и все. Подпишись: «готовая к услугам такая-то», и посылай.

– Воля твоя, как-то грубо! Может быть, немножко смягчить?

– Мягчи, мягчи! Вот приедет Иван Сергеевич, он тебе помягчит!

– Ах, какая ты, право! Всегда умеешь все так неприятно повернуть. Письмо, конечно, очень хорошо, только, – ты уж не сердись, – у тебя совсем нет стиля. Понимаешь, – иногда достаточно переставить или вычеркнуть какое-нибудь самое пустое слово, – и все письмо приобретает особый колорит. А у тебя все как-то так аляповато, уж ты не сердись!

– Дура ты, дура! Сама двух слов слепить не умеешь, а туда же – сти-иль!

– Пусть дура, пусть не умею. Ты зато очень умна. Смотри сама: в четырех строчках четыре раза «не» повторяется. Это по-твоему хороший стиль?

– Разве четыре?

– Четыре.

– Ну, вычеркни одно «не» – и делу конец. А мне пора. Надеюсь, ты поступишь, как тебе велят долг и честь. Отошли письмо сейчас же.

Марья Павловна снисходительно потрепала подругу по щеке и вышла. Медина тяжело вздохнула и села переписывать письмо набело.

– Вычеркну одно «не», – вот и делу конец.

Вычеркнула, переписала, перечитала:

– «Дорогой Николай Андреич! Не истолкуйте плохо моей просьбы, но я умоляю вас – приходите ко мне завтра, так как вечер отменен и никого не будет. Не требуйте от меня объяснений, – ваша чуткость поможет вам догадаться. Готовая к услугам В. Медина».

Перечитала еще раз и немножко удивилась.

– Странно! Теперь получается как-то не совсем то… но ведь Мари сама сказала, что из четырех «не» зачеркнуть одно всегда можно. И, во всяком случае, стиль от этого только выиграл.

Надушила письмо «Астрисом», отправила, подошла к зеркалу и улыбнулась просветленной улыбкой.

– Как, в сущности, легко повиноваться голосу долга и чести!