Сидит у царя водяного Садко
 И с думою смотрит печальной,
Как моря пучина над ним высоко
 Синеет сквозь терем хрустальный;

Там ходят как тени над ним корабли,
 Товарищи там его ищут,
Там берег остался цветущей земли,
 Там птицы порхают и свищут;

А здесь на него любопытно глядит
 Белуга, глазами моргая,
Иль мелкими искрами мимо бежит
 Снятков серебристая стая.

Куда он ни взглянет — всё синяя гладь,
 Всё воду лишь видит да воду,
И песни устал он на гуслях играть
 Царю водяному в угоду.

А царь, улыбаясь, ему говорит:
 «Садко, мое милое чадо,
Поведай, зачем так печален твой вид?
 Скажи мне, чего тебе надо?

Кутья ли с шафраном моя не вкусна?
 Блины с инбирем не жирны ли?
Аль в чем неприветна царица-жена?
 Аль дочери чем досадили?

Смотри, как алмазы здесь ярко горят!
 Как много здесь яхонтов алых!
Сокровищ ты столько нашел бы навряд
 В хваленых софийских подвалах!»

«Ты гой еси, царь-государь водяной,
 Морское пресветлое чудо!
Я много доволен твоею женой,
 И мне от царевен не худо;

Вкусны и кутья, и блины с инбирем,
 Одно, государь, мне обидно:
Куда ни посмотришь, всё мокро кругом,
 Сухого местечка не видно!

Что пользы мне в том, что сокровищ полны
 Подводные эти хоромы!
Увидеть бы мне хотя б зелень сосны,
 Прилечь хоть на ворох соломы!

Богатством своим ты меня не держи;
 Все роскоши эти и неги
Я б отдал за крик перепелки во ржи,
 За скрып новгородской телеги!

Давно так не видно мне божьего дня,
 Мне запаху здесь — только тина;
Хоть дегтем повеяло б раз на меня,
 Хоть дымом курного овина!

Когда же я вспомню, что этой порой
 Весна на земле расцветает,
И сам уж не знаю, что станет со мной:
 За сердце вот так и хватает!

Теперь у нас пляски в лесу в молодом,
 Забыты и стужа и слякоть —
Когда я подумаю только о том,
 От грусти мне хочется плакать!

Теперь, чай, и птица, и всякая зверь
 У нас на земле веселится;
Сквозь лист прошлогодний пробившись, теперь
 Синеет в лесу медуница!

Во свежем, в зеленом, в лесу молодом
 Березой душистою пахнет —
И сердце во мне, лишь помыслю о том,
 С тоски изнывает и чахнет!»

«Садко, мое чадо, городишь ты вздор,
 Земля нестерпима от зною;
Я в этом сошлюся на целый мой двор —
 Всегда он согласен со мною.

Мой терем есть моря великого пуп,
 Твой жеребий, стало быть, светел;
А ты непонятлив, несведущ и глуп,
 Я это давно уж заметил.

Ты в думе пригоден моей заседать,
 Твою возвеличу я долю
И сан водяного советника дать
 Тебе непременно изволю!»

«Ты гой еси, царь-государь водяной,
 Премного тебе я обязан,
Но почести я недостоин морской,
 Уж очень к земле я привязан.

Бывало, не всё там норовилось мне,
 Не по сердцу было иное;
С тех пор же, как я очутился на дне,
 Мне всё стало мило земное;

Припомнился пес мне, и грязен и хил,
 В репьях и в сору извалялся;
На пир я в ту пору на званый спешил,
 А он мне под ноги попался;

Брюзгливо взглянув, я его отогнал,
 Ногой оттолкнул его гордо —
Вот этого пса я б теперь целовал
 И в темя, и в очи, и в морду!»

«Садко, мое чадо, на кую ты стать
 О псе вспоминаешь сегодня?
Зачем тебе грязного пса целовать?
 На то мои дочки пригодней.

Воистину, чем бы ты им не жених?
 Я вижу, хоть в ус и не дую,
Пошла за тебя бы любая из них —
 Бери ж себе в жены любую!»

«Ты гой еси, царь-государь водяной,
 Морское пресветлое чудо!
Боюся, от брака с такою женой
 Не вышло б душе моей худо!

Не спорю, они у тебя хороши
 И цвет их очей изумрудный,
Но только колючи они, как ерши,
 Нам было б сожительство трудно.

Я тем не порочу твоих дочерей,
 Но я бы не то что любую,
А всех их сейчас променял бы, ей-ей,
 На первую девку рябую!»

«Садко, мое чадо, уж очень ты груб,
 Не нравится речь мне такая;
Когда бы твою не ценил я игру б,
 Ногой тебе дал бы пинка я.

Но печени как-то сегодня свежо,
 Веселье в утробе я чую;
О свадьбе твоей потолкуем ужо,
 Теперь же сыграй плясовую!»

Ударил Садко по струнам трепака,
 Сам к черту шлет царскую ласку,
А царь, ухмыляясь, уперся в бока,
 Готовится, дрыгая, в пляску.

Сперва лишь на месте поводит усом,
 Щетинистой бровью кивает,
Но вот запыхтел и надулся, как сом,
 Всё боле его разбирает.

Похаживать начал, плечьми шевеля,
 Подпрыгивать мимо царицы,
Да вдруг как пойдет выводить вензеля,
 Так все затряслись половицы.

«Ну,— мыслит Садко, — я тебя заморю!»
 С досады быстрей он играет,
Но, как ни частит, водяному царю
 Всё более сил прибывает.

Пустился навыверт пятами месить,
 Закидывать ногу за ногу,
Откуда взялася, подумаешь, прыть?
 Глядеть индо страшно, ей-богу!

Бояре в испуге ползут окарачь,
 Царица присела аж на пол,
Пищат-ин царевны, а царь себе вскачь
 Знай чешет ногами обапол.

То, выпятя грудь, на придворных он прет,
 То, скорчившись, пятится боком,
Ломает коленца и взад и вперед.
 Валяет загребом и скоком;

И всё веселей и привольней ему,
 Коленца выходят всё круче —
Темнее становится всё в терему,
 Над морем сбираются тучи...

Но шибче играет Садко, осерча,
 Сжав зубы и брови нахмуря,
Он злится, он дергает струны сплеча —
 Вверху подымается буря...

Вот дальними грянул раскатами гром,
 Сверкнуло в пучинном просторе,
И огненным светом зардела кругом
 Глубокая празелень моря.

Вот крики послышались там высоко:
 То гибнут пловцы с кораблями...
Отчаянней бьет пятернями Садко,
 Царь бешеней месит ногами;

Вприсядку понес его черт ходуном,
 Он фыркает, пышет и дует,
Гремит плясовая, колеблется дом,
 И море ревет и бушует...

И вот пузыри от подстепья пошли,
 Садко уже видит сквозь стены:
Разбитые ко дну летят корабли,
 Крутяся средь ила и пены;

Он видит: моряк не один потонул,
 В нем сердце исполнилось жали,
Он сильною хваткой за струны рванул —
 И, лопнув, они завизжали.

Споткнувшись, на месте стал царь водяной,
 Ногою подъятой болтая:
«Никак, подшутил ты, Садко, надо мной?
 Противна мне шутка такая!

Не в пору, невежа, ты струны порвал,
 Как раз когда я расплясался!
Такого колена никто не видал,
 Какое я дать собирался!

Зачем здоровее ты струн не припас?
 Как буду теперь без музыки?
Аль ты, неумытый, плясать в сухопляс
 Велишь мне, царю и владыке?»

И плесом чешуйным в потылицу царь
 Хватил его, ярости полный,
И вот завертелся Садко как кубарь,
 И вверх понесли его волны...

Сидит в Новеграде Садко невредим,
 С ним вящие все уличане;
На скатерти браной шипит перед ним
 Вино в венецейском стакане.

Степенный посадник, и тысяцкий тут,
 И старых посадников двое,
И с ними кончанские старосты пьют
 Здоровье Садку круговое.

«Поведай, Садко, уходил ты куда?
 На чудскую Емь аль на Балты?
Где бросил свои расшивные суда?
 И без вести где пропадал ты?»

Поет и на гуслях играет Садко,
 Поет про царя водяного:
Как было там жить у него нелегко
 И как уж он пляшет здорово;

Поет про поход без утайки про свой,
 Какая чему была чередь,—
Качают в сомнении все головой,
 Не могут рассказу поверить.

Алексей Толстой