Предание.

I.

Это случилось лет семьдесят назад, в одном из поместий Пензенской губернии.

Светлая заутреня только-что началась. Церковь была битком набита народом. В открытые окна смотрела мягкая весенняя ночь. Мелькали тысячи огней, неслось торжественное пение, густая толпа народа стояла в благоговейном молчании. Это была настоящая нива Божия. Народ был все серый, трудовой. Только впереди стояла помещица, древняя старуха, рядом с ней — молоденькая внучка, а на мужской половине ее сын, уже пожилой человек. Это были помещики Талызины, владевшие испокон века Ольховкой. У старухи-помещицы от старости тряслась голова, но она по привычке бодро выстаивала всю службу. Старинные люди отличались большой крепостью, не то, что нынешние. Молоденькая внучка, совсем розовая барыня, уже переминалась с ноги на ногу, а бабушка стояла, как старое крепкое дерево.

Откуда от появился, когда вошел в церковь и как очутился впереди, рядом с барином,— никто не видал. Точно из земли вырос... Первая его заметила молодая барышня.

— Бабушка, посмотри, какой у нас странник,— шепнула она старухе. — Старенький-старенький, в чем душа...

Старуха оглянулась и увидала седого дряхлого старика, который стоял на коленях и горячо молился. По черному подряснику и широкому кожаному поясу можно было принять его за монаха. За плечами была дорожная холщовая сума. Согнутая спина, пожелтевшие от старости волосы, изрытое глубокими морщинами лицо, потухавшие глаза,— все в нем говорило о глубокой старости, о перенесенных трудах, о подвижнической жизни. Барышня не могла отвести глаз от этого старика и все время думала о нем. Откуда он пришел? о чем так молится? Может быть, ему и разговеться негде, негде отдохнуть с дороги. Девушке сделалось жаль странника, потому что ей было так весело, и другим тоже. Все были рады великому празднику, а странник молился и плакал.

— Бабушка, мне его жаль, — шепнула девушка, когда встретили Христа, и служба приближалась к концу.— Ему и разговеться негде, бабушка.

— Позови его к нам... Пусть разговеется с людьми, — ответила бабушка, довольная молодой, хорошей жалостью внучки.

Когда служба кончилась, барышня подошла к страннику и проговорила:

— Христос воскрес...

— Воистину воскрес.

Они поцеловались, по русскому обычаю, троекратно, и барышня вся заалелась, как маков цвет.

— Ты иди к нам разговеться, дедушка.

Старик вздрогнул, посмотрел на нее какими-то испуганными глазами и сказал:

— Спасибо, касаточка.. Приду...

В господской усадьбе разговлялись весело. Всего было много, и все были рады празднику. Сидя за большим столом, уставленным всевозможными закусками, куличами и пасхами, девушка была совершенно счастлива и думала о том, что ничего нет лучше праздников. Все точно добрее делаются и все стараются сделать друг другу что-нибудь приятное. Девушка опять думала о старом страннике и посылала старую няньку узнать, дали ли ему в людской разговеться.

— Разговелся... — донесла няня. — Сидит за столом с людьми. Такой хороший, божественный старичок. Про Афонскую гору рассказывает... Везде-то, слышь, он был: и на Афоне, и в Ерусалиме, и в Соловках.

Девушку разобрало любопытство. Улучив минутку, она потихоньку вышла из-за стола и направилась в людскую посмотреть странника. Он, действительно, сидел за столом и рассказывал. Заметив девушку, внимательно слушавшую его, он вдруг замолчал и смутился, точно чего испугался.

— Рассказывай, дедушка. Я послушаю, — ободряла его девушка.

Но странник замолчал и не мог ничего сказать. Это очень огорчило девушку, и она вернулась в столовую, где все продолжали еще разговляться.

Старая бабушка поднималась раньше всех в доме. Старикам плохо спится... Когда она взглянула в окно, то увидела вчерашнего странника, который ходил по двору с палкой в руке и что-то говорил сам с собой.

— Еще украдет что-нибудь, — мелькнуло в голове у старухи.

Она разбудила няню и послала ее узнать, что нужно страннику, и зачем он ходит с палкой по двору.

— И то, чего он шляется-то,— ворчала старуха нянька, ковыляя во двор.

Странник немного смутился, когда она подошла к нему.

— Ты чего это полуношничаешь-то? Добрые люди спят, а ты по двору бродишь, как неприкаянный...

— Как ты сказала?

— Говорю: неприкаянный.

— Вот-вот... Это самое, голубушка. Все спят, а у меня сна нет. Вот и брожу по двору...

— Шел бы, прилег да соснул, как другие прочие, а то только барыню напугал. «Кто его знает, говорить, что у него на уме... Еще усадьбу, говорит, пожалуй, подпалит, потому неизвестный человек».

— Вот именно: неизвестно, что на уме... Так и сказала барыня? Так, так... А ты ей скажи, что мне нужно с ней поговорить наедине.

— О чем тебе поговорить-то с ней? Какая-такая надобность?

— А уж это мое дело... Так ты ей и скажи, барыне.

Странник вздохнул, опустил глаза и что-то зашептал про себя... Старуха-нянька испугалась. Что ему нужно от старой барыни? Еще испугает зря... Пораздумав, она пошла сказать. Старуха тоже испугалась сначала, а потом подумала что-то и велела позвать странника к себе, только что-бы без палки приходил.

II.

Войдя в комнату старой барыни, странник без всяких предисловий бухнулся прямо в ноги.

— Что ты, что ты, Бог с тобой, миленький!.. Вставай.

— Прикажи, сударыня, слуге выйти. У меня есть до тебя не малое дело...

— Она не помешает. Говори, что тебе нужно...

— Нет, прикажи, сударыня, выйти...

Когда они остались вдвоем, странник припер дверь, осмотрелся кругом и заговорил:

— Не бойся, сударыня, что я тебе скажу... Про себя буду говорить. Сейчас мне на девятый десяток перевалило, а когда приходил Пугач, было всего сорок.

При одном слове «Пугач» старая барыня вся вздрогнула, и ее седая голова затряслась еще сильнее. Она со страхом смотрела на мудреного странника и не могла выговорить ни одного слова.

— Да, сорок... — повторил странник, точно стараясь что-то припомнить.— И после Пугача прошло сорок годов. Где только я не был... И в Киеве, и в Соловках, и на Афоне, — все святыни обошел, постился, изнурял свою, плоть, накладывал тяжелые эпитимии. Все время проводил в странствиях и подвигах... Великий грех у меня на душе, и не мог я его ни замолить, ни отработать у Господа, ни уйти от него! Куда я, туда со мной и мой великий грех... Истомилась душа, одряхлело тело, а страшный грех остался. Вот и помирать пора, а земля-матушка не принимает великого грешника... Нету у меня смерти, нету покоя, нету прощения.

Странник тяжело перевел дух, еще раз осмотрел комнату и проговорил точно про себя:

Вот здесь жил тогда пугачевский эсаул... в этой горнице...

Старуха опять вздрогнула и даже попятилась от странника.

— Ты... ты здешний?..

— Ваш был... из дворовых... в конюхах состоял при старом-то барине. Да...

— «Пугачевец»...— мелькнуло в голове старой барыни, и она хотела закричать о помощи.

— Матушка, погоди малость,— умолял странник, падая опять на колени. — Никакого дурна я тебе не сделаю... Не затем пришел... Покаяться пришел... душу выложить... Знаю, что не будет мне прощения, незамолимый грех, а не могу утаить...

— Ну, говори, говори...

— В конюхах я состоял... да. А тут прошли слухи про Пугача. Господа-то еще не знали, а черный народ уже слушал эти самые слухи. Один возмутительный лист и до Ольховки дошел... Волю он всем обещал... Ну, долго он шел, всю зиму, а потом от Казани уж повернул в нашу сторону. Слышали мы, как он немилостиво управляется с господами, и по своей темноте вперед радовались. Он идет, все выжигает, бьет народ, а мы радуемся...

Старая барыня бессильно опустилась в кресло и с ужасом смотрела на бывшего пугачевца, точно это был выходец с того света. О, она хорошо помнила пугачевщину...

— Господа надеялись, что Пугача перехватят под Казанью , — продолжал старик. — Да и не знали, в какую сторону он повернет. А он-то на Пензу и сделай поворот... Ну, тут и пошел всполох... Покойная головушка — ваш батюшка крутенек был и заупрямился. «Штобы я побежал от вора Емельки, я, Талызин? Ни в жисть... Пусть молодые уходят, а мне не подходит срамить свою седую голову». Ничего не боялся... Великую крепость духа имел. Однако, семью отправил в подмосковные вотчины и тебя с детками.

— Ах, да, да...

— Трое их было у тебя...

— Ты их знал? — вскрикнула старуха, вскакивая. — Да, знал?

В голове ее пронеслось страшное воспоминание. Теперь барыня уже ничего не боялась. Она схватила странника за руку, наклонилась к самому его лицу и прошептала:

— Ну, рассказывай... ради Бога, рассказывай... все, все, все!..

— Как вас проводили, так вся Ольховка и поднялась. Значит, господа испугались батюшки государя Петра Федорыча... Ну, а тут набежала передняя орда, оцепила усадьбу. Тятенька-то укрепился в усадьбе с садовником,— такой же старик, из солдат,— да и давай палить из окон. А тут погоню послали за вами...

Старик опять замолчал, напрасно стараясь что-то припомнить.

— Запамятовал дальше-то, сударыня,— с тоской проговорил он. - Помню, что тятенька ваш палил целый день, пока не наехал от Пугачева эсаул, значит, набольший ихний... Ну, тут же его повесили, прямо на воротах. Его тащат в петлю, а он на эсаула плюет... Расстервенился народ, озверел... Расшибли кабак, расшибли господские погреба, — одни пьют, а остальные пьяны без вина... Страшно и подумать, што только было.

— Говори, говори... Детки мои...

— Постой, дай упомнить... Я-то, значит, видел, как другие зверствовали, а сам не касался. Только этак уж на третий день прохожу это вечерком по улице, а тут около одной избы этак будто ребячий плач... Ну, я и подошел. Вижу, наша ключница Маланья, а с ней...

— Боже мой, Боже мой... Дети мои! Дети мои!..

— Они самые... Маланья-то переодела их в крестьянскую одежду и ведет куда-то прятать. Старшенькому-то мальчоночку было, надо полагать, лет с пять...

— Сережа... о, Боже мой!..

— А девчурочка, была не была, по четвертому годку. Ведет их ключница-то, а лапотки и жмут ножки девчурочке. Присела этак она на землю и плачет... Я-то их узнал сразу... А тут казаки едут, ну... да... Это я и указал на них: вот, мол, господские детки... Ах, какой грех!!. Не умолить,— не выплакать, не износить этого греха. И названья то ему не подберешь... Убить было меня мало в те поры.

Несчастная старуха смотрела на странника широко раскрытыми глазами и не смела шевельнуться. Ужасное прошлое встало живьем, как кровавый призрак. Дети пропали без вести, и она теперь только могла узнать о их судьбе. Старушка вся превратилась в один вопрос.

— Выдать-то я их выдал,— продолжал странник,— а потом меня взяла совесть... Побежал я на утро в усадьбу узнать, как и што. А ключница взяла меня за руку, провела в подвал и говорит: — «Вот твоя работа, Иуда»... Гляжу...

Стон прервал эту ужасную повесть.

— Ох, горе мне, великому грешнику! Предателю нет прощенья, нет покаянья...

— Дальше, дальше...

— Дальше-то... Дальше-то я убежал со страху домой. Ну, и дома покоя нет... Под вечер опять прокрался я в подвал, а ключница сидит там. Как птица, сидит над убитыми птенчиками, не шелохнется... Что тут делать? А ключница уж ничего не понимает... Вышибло ее из ума. Ах, какое дело!.. какое дело!.. «Ну,— думаю,— что же они тут будут лежать в подвале». Пошел, этой же ночью вырыл могилку на бережку... А потом перенесли мы с ключницей обоих ангелочков из подвала на бережок и похоронили. Она их и перекрестила напоследок...

В комнате наступило тяжелое молчание, прерываемое только тяжелыми всхлипываниями старушки,— в ней плакала молодая мать, и этого материнского святого горя не могли потушить никакие годы, ничто на свете. Она не смотрела на странника, не ждала уже ничего... Это была последняя глава ужасной повести, разыгравшейся вот в этих стенах. Когда она бежала с мужем из Ольховки, их догнали верстах в двадцати. Муж был убит, она осталась на дороге связанная, а дети с ключницей исчезли. Должно быть, она вернулась с ними в Ольховку, в надежде спасти их переодетыми. И спасла бы, если бы несчастные дети не были узнаны... Сама ключница тоже была найдена зарезанной, и тайна смерти детей оставалась нераскрытой до настоящего рокового утра.

— Ты мне покажешь их могилку,— строго проговорила старая барыня, поднимаясь с места. — Да, ты должен показать... Странник повел ее на берег небольшой речонки, протекавшей в полуверсте от усадьбы. Старуха молчала, с жадностью наблюдая каждый его шаг. Боже мой, неужели он не узнает, где были похоронены несчастные маленькие мученики? Перекрестить дорогую могилку, поплакать над ней, украсить цветочками — вот все, чего только могла пожелать несчастная мать. Долго всматривался странник в берег речки, отмерил несколько шагов, перекрестился и сказал:

— Здесь...

III.

Над могилкой «невинно убиенных младенцев» была поставлена деревянная часовенка, а в ней странник молился день и ночь. Каждое утро сюда приходила старая бабушка и горько плакала. Велико материнское горе, велики материнские слезы, велика материнская любовь...

— Сними с меня грех,— просил каждый день странник.— Ты одна только можешь меня простить...

— Не могу, — отвечала старушка.— И хочу простить, а не могу...

Так прошел целый год. И только через год старушка сказала:

— Ну, Бог тебя простит...

На другой день странника нашли в часовне мертвым. Материнское прощение разрешило землю...