"Три целкача! — ворчал хозяин средь пивной,
Озленный выручкой дневной. —
И так который год. Проторговался. Крышка!
Эй, Гришка!
Да что ты смотришь, как шальной? —
Хозяин закричал на сонного мальчонку. —
Со стойки убирай... Столы и стулья сдвинь...
Туши живей огни... Прикроем, брат, лавчонку
На веки вечные — аминь!"
Ушли.
"Ну что, слыхал? — пузатому бочонку,
Слезливо всхлипнув раз-другой,
Сказала банка с огурцами. —
Хозяин перестал сводить концы с концами".
"Не может быть!"
"Ах, боже мой!"
"Что ждет нас, милые подружки?" —
Захныкали пивные кружки.
"Продажа с молотка, — утешил граммофон, —
Проторговался наш хозяин — ну, и ладно!
Вперед чтоб не было повадно
Лезть в заводской район.
Попригляделся я. В пивной ведь с новоселья
Был пир хозяину — попробует похмелья.
Уж больно был к наживе лют.
Вот, думал, разживусь на трудовом народе, —
Как нынче, мол, рабочий люд
Совсем в разброде.
Рабочих всех тогда теснили не добром.
Спешили многие из них с тоски-досады
Поставить на пропой последний грош ребром.
Хозяева и рады:
"Кому — дурман,
А нам — в карман".
Мильёнов чаяли. Ан, просчитались, гады.
Пришел-таки конец проклятой полосе.
Рабочие, забыв трактиры и пивные,
Шарахнулися все
В места иные.
Напрасно, что ни день,
Хозяин стал меня до полночи тиранить;
Все понукал горланить
Лихую дребедень:
"А ну-ко-ся еще, таковский-растаковский,
Про "ухаря-купца"... да про "пожар московский!"
Уж я орал-орал — охрип!
Вы сами слышали..."
"Вестимо".
"Хозяин дверью скрип да скрип.
Идут людишки мимо!
А ежли кто и завернет,
В свою рабочую газету нос уткнет,
Смеется... хмурится... бормочет...
Не столько пиво пьет,
Усы в нем только мочит.
Хозяин наш, ха-ха!.. Взбесился старина.
Бесись, хоть тресни!
Иные времена,
Иные песни!"

*

Тут старый граммофон закашлял-захрипел
И, в черный свой кружок уставивши шпенечек,
Уж так-то жалостно запел:
"По-о-следний но-о-неш-ний дене-е-чек..."