(И. Е. Репину).

I.

Бывало, берегом реки
Тянули барку бурлаки
И проливали тяжкий пот:
Теперь могучий пароход
Их много тащит за собой,
Играя пенистой волной
И рассыпая колесом
Струи, как жемчуг с серебром
Я вышел на берег крутой
И сел на глыбе земляной,
У ног моих плескался вал,
Струилась весело река,
Челнок убогий рыбака,
Как чайка легкая, нырял.
Рыбак, обрызганный волной,
Поднявши сеть одной рукой,
Другой выбрасывал из ней
Налимов, щук и окуней,
Ельцов с плотвою и других
Не мало рыбок золотых.
Но вот вдали сокрылся челн,
Стал тише плеск могучих волн
О грудь размытых берегов.
Я вспомнил ряд прожитых дней
Суровой юности моей,
И плакать, плакать был готов:
На этом месте умирал
Бурлак, которого я знал,
Который дружен был со мной,
Как брат от матери родной.
Не раз, бывало, встретясь с ним
На Волге, голодом томим,
Я брал из рук его кусок
Насущный хлеба, на песок
Садился, с жадностью съедал,
Как все, кто голод испытал,
И вновь по берегу бродил,
Красивых раковин искал
Или за баркою следил,
Когда она навстречу вод
Шла, еле двигаясь вперед.

II.

Смотрит солнце с небес, и блестит и горит,
По полям и лугам разливается,
Не шелохнется лес, только песня звенит,
Гулким эхом вдали откликается,
И не дрогнут листы; у опушки лесной
Рожь стоит словно море спокойное,
Наклонилась от солнышка знойного.
Вдоль по Волге родной с хлебом барка плывет,
Слышно, лоцмана крик раздается.
Бурлаки во всю мочь налегают вперед,
Только мачта высокая гнется;
И шагают они по сыпучим пескам,
По горячим и острым каменьям,
Оглашая царицу всем русскими рекам
За сердце хватающим пеньем:
 «Ой, подуй ты, непогодушка,
 С попутной нам сторонушки,
 Призакрой ты солнце жгучее
 Непроглядной темной тучею.
 Нет в нас больше силы-моченьки
 Притомолись, руки, ноженьки,
 Разломилась больно спинушка, —
 Ой, зеленая дубинушка,
      Ухни!!!»
Буйный ветер шумит, грустной песни слова
По раздолью полей развевает,
Мачта гнется, трещит, и струной бечева
Звонко в берег крутой ударяет.

III.

Окончив песню, бурлаки
Песчаными берегом реки
Идут и говорят:
«Эх, Бог привел бы как-нибудь
Скорей до Твери дотянуть,
И воротиться бы назад
Домой, примерно, к Покрову!»
— Нет, братцы, я не доплыву
Теперь до Твери, видно, мне
Не на родимой стороне
Придется голову сложить.
К привалу только бы доплыть
И там остаться навсегда, —
Эх ты, проклятая нужда!
Терпел, терпел, а что терпеть!
Кажись бы, впору умереть
И расквитаться бы с тобой!.. —
Чуть слышно вымолвил больной;
Другой лишь только покачал
Своей курчавой головой,
И хриплым голосом сказал:
«И у меня изныла грудь,
Хоть бы скорее на привал
Приплыть, немного отдохнуть,
Того гляди, что упадешь
И до привала не дойдешь...»
— Ишь, какая беда! — усмехнулся в ответ
Молодой и здоровый детина, —
От работы у вас силы-моченьки нет,
У меня вот на сердце кручина,
Да и то уж молчу; видно, злая судьба
Вместе с нами на свет-то родится.
Расскажу про себя; надоела гульба
И задумал я, братцы, жениться, —
А деньжонок-то нет за душой ни гроша,
Нечем свадьбe-то праздновать было.
Поневоле тогда разболелась душа,
И горячее сердце заныло...
Долго думал-гадал чем поправить беду,
Где казной золотой раздобыться?
И надумал вдруг я: в бурлаки, мол, пойду,
Набурлачу, и можно жениться.
И пошел, пока грудь молодая крепка
Да под силу любая работа.
Эх, кормилица, матушка Волга река,
Выручай ты меня из заботы!
Эту барку скорей помоги дотянуть,
А деньжонки ужо заведутся,
Так свободно вздохнет молодецкая грудь
И могу я в деревню вернуться,
Да жениться на ней, — встосковалась она
И по мне, чай, как я, от разлуки...
Что за золото, братцы, хозяйка жена,
И рабочие крепкие руки!
По росистой траве, только косы звенят,
Что ни взмах, то полоска готова,
Если тут же встречаешь приветливый взгляд
Иль разумное женское слово...
— На привал! на при-ва-ал! — громко лоцман вскричал,
Ловко к берегу руль направляя...
— Вот тебе и привали! — тут рассказчик сказал,
Мощной грудью вперед налегая,
И запел, что есть мочи, он песню одну,
Ту, что деды бурлаки сложили,
На святой на Руси ее петь в старину
Всех детей и внучат научили:
«Еще раз, братцы, враз поналяжем, вперед
Свою барку вдоль Волги подвинем!..
Ой, дубинушка сама у нас пойдет, —
Ой, зеленую подернем, подернем!..
     Ух!!»

IV.

С барки лоцман сошел, и на берег крутой
Вместе с ним бурлаки поднялися,
Развели огонек, возле ржи золотой,
Скинув лапти, они улеглися.

Было всем хорошо на траве отдохнуть,
О сторонушке вспомнить родимой,
В разговоре живом, наслаждаясь, тянуть
Дым из трубки с махоркой любимой.
Скоро каша и щи перед ними ключом
Над костром в чугунах закипали,
Пообедали все, осенились крестом
И до утра они засыпали.
Но один лишь из них в эту пору не спал
И пластом на земле раскидался,
То в безумном бреду, горемычный, стонал,
То дрожал, то огнем разгорался.
Только солнце с небес заходящими лучом
Проглянуло над тихой рекою,—
Он поднялся с земли, оглянулся кругом,
И отдался навеки покою.
Пела птичка над ним, где-то крикнул петух,
Комары с громким писком летали,
За рекою играл на свирели пастухи,
И травинки о чем-то шептали;
Василек голубой, улыбаясь, глядел,
Сквозь колосья, зерном налитые;
Занималась заря, — яркий пламень одел
И обнял облака золотые.

V.

Чудный вечер настал, свет зари потухал,
Алой краской в реке отражался,
На крутой на привал вал за валом бежал
И алмазами весь рассыпался.
Каркнул ворон вдали, а в кустах соловей
Выводил бесконечные трели,
И плакучие ивы кудрями ветвей
Наклонились и тихо шумели...
В костре пылает огонек.
Проснулся лоцман, уголек
Достал и трубку закурил;
Всех по порядку разбудил
Он бурлаков, потом взглянул
На мертвеца, — его тряхнул,
И вдруг в испуге отступил,
Перекрестился и вздохнул.
К нему от берега реки
Сошлися скоро бурлаки,
Судить все стали и рядить,
Как с мертвецом теперь им быть?
И порешили схоронить
Его скорей, чтоб не попасть
В глаза начальству.
     — Эх напасть!
Ну, как наедет становой?! —
Сказал, поникнув головой,
Чуть слышно лоцман.
     Принесли
Тогда лопаты и земли
Нарыли груды. В тот же миг
Перед покойником прочли
Они какой-то грустный стих
И опустили на руках
В сырую землю грешный прах.
Покрестились бурлаки, с горячей слезой
На могильную насыпь взглянули...
И опять вдоль по Волге пошли, бечевой
Дружно барку впереди потянули.

VI.

Шумит по-прежнему река.
Пройдут года, пройдут века,
Едва ль изменится она.
Все так же будет глубока,
Весною в водополь сильна;
Все те ж останутся пески,
Где проходили бурлаки;
Хоть не останется из них
Тогда никто уже в живых...
Иной певец сюда придет,
Другие песни запоет,
И я на кладбище родном
Навек усну глубокими сном,
Как наш бурлак, что был убит
Нуждой тяжелой и зарыт
Своей бурлацкою семьей.
Его могила уж травой
Вся заросла, но как живой
Еще, казалось, они лежит
У разведенного огня
И с грустью смотрит на меня.

VII.

Кипит пред нами котелок,
И вьется струйкою дымок;
Вдали распахана земля,
От ветра зыблются поля
Высокой рожью, и река
Шумит в печальных берегах,
Туман ложится на полях,
По небу ходят облака...
Из бирюзы и янтаря,
Вся опрокинувшись в волнах,
Горит вечерняя заря.
Бурлак рассказывал мне сам
Про жизнь печальную свою,
Я здесь об ней передаю
По старой памяти:
     «К полям
Родным привык я с детских лет.
(Он говорил.) Мой старый дед
Любил меня и баловал,
Я рос без матери родной,
Отец в столице проживал,
Затем убит был на войне.
Когда исполнилося мне
Семь лет, в подпаски я попал.
Скончался дед, тогда узнал
Нужду всеобщую сирот...
Так проходил за годом год.
Как сын деревни и полей,
Я пас овец и лошадей
Да тешил маленьких детей
Игрой веселою в рожок.
Со мною жил тогда "Дружок".
Собачка верная моя,
С которой вместе часто я
Делил последний свой кусок...
Потом попал я на завод,
Тяжелыми молотом там бил,
Где как-то немца оскорбил
Словами дерзкими... И год
Скитался в городе большом
Не раз без крова...
     А потом,
Не помню, что-то я украл:
Хотелось мне попасть в тюрьму;
Вдруг, неизвестно почему,
Судья воришку оправдал...
И воротился я опять
К себе в деревню...
     Ни пахать
И ни косить я не умел,
Тогда охоту возымел
Итти на Волгу в бурлаки...
И вот по берегу реки
С тех пор хожу я много лет,
И жду конца житейских бед».
Он этим кончил и затих;
А вечер был все так же тих,
И не колыхнется волна...
Вот как сказалась старина
Давным-давно прошедших дней
Печальной юности моей.