Письмо Суворину А. С.

12 июль.

Художник меня пишет и всё пишет, и не думаю, чтобы он кончил меня 14-го, как было обещано. Провозится еще, пожалуй, с неделю. Как бы ни было, я всё же поеду в Петербург; я решил это окончательно, и от поездки в Петербург меня может удержать только Ваше письмо, извещающее, что Вы опять уезжаете за границу.

Сегодня я возвращаю корректуру «Моей жизни». Итак, до сих пор мне не известно, на чем остановились, т. е. из каких рассказов будет состоять книга. Неупокоев на днях писал мне, по Вашему поручению, о корректуре; спрашивал, как мне ее высылать — в полосах и листах или только в полосах. Я рассчитываю прочесть и в полосах, и в листах (в сверстанном виде). Этак лучше.

Здоровье мое великолепно, ибо жара и засуха продолжаются.

Читаю Метерлинка. Прочел его «Les aveugles», «L’intruse», читаю «Aglavaine et Sélysette». Все это странные, чудны́е штуки, но впечатление громадное, и если бы у меня был театр, то я непременно бы поставил «Les aveugles». Тут кстати же великолепная декорация с морем и маяком вдали. Публика наполовину идиотская, но провала пьесы можно избежать, написав на афише содержание пьесы, вкратце конечно; пьеса-де соч. Метерлинка, бельгийского писателя, декадента, и содержание ее в том, что старик проводник слепцов бесшумно умер, и слепые, не зная об этом, сидят и ждут его возвращения.

В «Мировых отголосках» читаю каждый день о «Новом времени», а в «Новом времени» об Яворской. Очевидно, она бывает гениальной ежедневно.

У меня тьма гостей. Александр подбросил мне своих мальчиков, не оставив ни белья, ни верхнего платья, они живут у меня, и неизвестно никому, когда они уедут; кажется, будут жить до конца лета и, быть может, даже останутся навсегда. Это очень любезно со стороны их родителей. Приехал с юга кузен.

Ежов (нефельетонист) пишет, что собирается ко мне, и т. д., и т. д.

Давно уже я не получал от Вас писем. Где Вы? Здоровы ли? Как себя чувствует Алексей Алексеевич?

Будьте здоровы и благополучны.

Ваш А. Чехов.