Письмо Суворину А. С.

Я совершенно здоров, и мое привилегированное положение праздного и довольного человека начинает наскучивать мне, и минутами — хочется на снег. Здесь работать можно, но чего-то не хватает, и когда работаешь, то испытываешь неудобство, точно повешен за одну ногу.

Ковалевский произвел на Вас хорошее, здоровое впечатление? Я ожидал этого. Он на целых пять голов выше нашей столичной передовой интеллигенции, ежедневно справляющей юбилеи. Теперь он в Париже, в январе поедем вместе в Африку.

Я читаю Charles Baïhaut, бывшего министра-панамиста, «Impressions cellulaires». Вот если бы Вы велели кому-нибудь перевести и издали или дали бы в извлечениях, поместив 3—4 фельетона, как это Вы когда-то делали с романами. Сколько тут слез, ужаса, скорбных эпизодических фигур (жена), и в то же время сколько тщеславия, постороннего пафоса и мещанства. Человек философствует, приносит великую жертву и в то же время унижается до мелких мещанских попреков; то и дело попрекает своих бывших друзей куском хлеба: вы-де обедали у меня часто и потом покинули меня в несчастье. В общем же такое впечатление: как страдает, как расплачивается за всех этот народ, идущий впереди всех и задающий тон европ<ейской> культуре. Это народ, который умеет пользоваться своими ошибками и которому не проходят даром его ошибки. Читаете ли Вы новую газету «L’Aurore»? Это интересная газета. Рошфор надоел жестоко; его приятно почитать 2—3 раза, а потом он приедается, как рокфор. Тоже и «La libre parole».

Немирович уехал, и я один среди киргизов и самоедов, населяющих Pension Russe. Один из самоедов, действ<ительный> стат<ский> советник, уехал на днях в Петербург, и я послал Вам с ним книжку, которую, пожалуйста, велите передать брату Александру.

Осенью я написал Кондратьеву, что отдал Вашему театру свой водевиль «Трагик поневоле» на целый год. Если Михайлова у Вас нет, водевили играть некому; надо выпустить его, т. е. водевиль, на волю, написав

Кондратьеву. Но прежде чем я напишу ему, Вы черкните мне 2—3 слова; быть может, Михайлов еще вернется.

Анне Ивановне, Насте и Боре нижайший поклон. Всего хорошего.

Ваш А. Чехов.