Легенда об Уленшпигеле

Клааса сжигают на площади. Медленно. При свидетелях. Его сын Тиль собирает пепел, зашивает в мешочек и вешает на грудь. С этого момента каждый удар сердца — напоминание. Но Тиль не мститель из тех, что молча точат нож. Он хохочет. Он поёт похабные песни на рыночных площадях, обжирается на чужих свадьбах, дурачит монахов и целует чужих жён — и между делом поджигает испанские корабли. Его спутница Неле любит его так, как любят стихийное бедствие: без надежды удержать. Фландрия XVI века — это когда за неправильную молитву тебе вырывают язык. Когда доносит сосед, с которым вчера пил. Когда инквизитор приходит в твой дом с тем же выражением лица, с каким сегодня приходит уведомление о выселении — вежливо и необратимо. Гёзы — нищие, рыбаки, бродяги — берут в руки оружие не потому, что верят в победу. А потому что пепел стучит. У каждого свой мешочек на груди, свой Клаас, своя сожжённая площадь. Тиль Уленшпигель не умирает. Не потому что бессмертен — потому что такие, как он, рождаются заново каждый раз, когда кто-то решает, что шутить больше нельзя. Последняя сцена: Тиль лежит в могиле. Неле целует его. Он встаёт. Поёт.