Поединок

Плац. Жара. Пыль забивает горло. Рота месит грязь четвёртый час, а капитан Слива орёт так, что жилы на шее — как верёвки. Солдат Хлебников стоит в строю и плачет. Молча, не утирая. Ромашов видит это и не может отвернуться — хотя все остальные могут. Хлебников потом будет стоять на мосту ночью, и Ромашов будет его оттаскивать, и оба будут понимать, что оттаскивать некуда. Шурочка Николаева. Жена однополчанина. Умная, холодная, с улыбкой, от которой хочется стать лучше — сдать экзамен в Академию, уехать из этой дыры, стать кем-то. Она говорит Ромашову правильные слова. Она пахнет ландышем. Она точно знает, чего хочет, и Ромашов в этот план входит — но не так, как он думает. Совсем не так. А вокруг — офицерское собрание. Водка. Карты. Разговоры по кругу: кто кого ударил, кто кому должен, кто с чьей женой. Назанский пьёт не просыхая и между стаканами произносит единственные живые мысли на весь гарнизон. Бек-Агамалов хватается за шашку. Осадчий поёт малороссийские песни голосом, от которого стынет кровь. Каждый вечер — одно и то же, как заевшая пластинка в аду. Ромашов пишет по ночам. Про себя — в третьем лице. «Он шёл по улице, и его тонкое лицо было бледно...» Это смешно и больно одновременно — человек, который не может вынести собственную жизнь без литературного фильтра. Знакомо каждому, кто хоть раз пересочинял свой день в голове по дороге домой, делая себя чуть более значительным, чем на самом деле. А потом — записка. Вызов. Шурочка приходит ночью и просит: не стреляй. Он обещает. Она целует. Утром туман, роса на траве, два человека стоят друг напротив друга. Последняя страница — казённый рапорт. Сухие строчки. Ранение в правую часть брюшной полости. Скончался. Подпись полкового командира. Шурочка надевает траур. Её муж сдаёт экзамен в Академию.