Человек в футляре

Беликов выходит из дома в мае. Пальто на вате. Зонт. Калоши. Воротник поднят. Уши заткнуты ватой. Солнце — угроза. Ветер — угроза. Новый циркуляр, в котором что-то запрещается, — единственное, от чего ему тепло. Он преподаёт греческий. Мёртвый язык — идеальное убежище: всё уже случилось, ничего нового не будет. «Антропос» — человек по-гречески. Беликов произносит это слово чаще, чем разговаривает с живыми людьми. Весь город его боится. Не потому что он кричит, бьёт, угрожает. Он тихий. Маленький. Приходит, садится, молчит — и от этого молчания учителя перестают говорить то, что думают, дамы перестают ставить спектакли по субботам, директор перестаёт пускать гимназистов на улицу после девяти. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет целый город живёт тише, чем хочет, из-за одного человека, который ничего не делает — только боится. А потом приезжает Варенька. Хохотушка. Громкая. Поёт «Виют витры». И кто-то решает: а пусть женится. Может, оттает. Беликов думает. Долго думает. Кладёт на стол портрет Вареньки. Рядом — портрет стоит, а в голове крутится: «Как бы чего не вышло». Его любимая фраза. Его единственная молитва. И тут — велосипед. Варенька с братом Коваленко едут на велосипедах по улице. Беликов видит. Женщина — на велосипеде. Учительница — на велосипеде. У него зеленеет лицо. Он идёт к Коваленко и объясняет: это неприлично. Это недопустимо. Если учительница на велосипеде, то ученикам остаётся только на головах ходить. Коваленко — хохол, здоровый, прямой — смотрит на него и говорит: оставьте меня в покое. Беликов угрожает доложить директору. Коваленко берёт его за шиворот и спускает с лестницы. Беликов катится вниз. Калоши стучат по ступенькам. Внизу стоит Варенька. Видит его на полу — и хохочет. Громко, от души, на весь подъезд: ха-ха-ха! Этот смех его убивает. Не метафорически. Он приходит домой, ложится в кровать, поворачивается к стене. Через месяц — гроб. Лицо в гробу — кроткое, приятное, даже весёлое. Как будто наконец-то нашёл футляр по размеру. Шёл дождь. Все шли с кладбища под зонтами и в калошах — и Буркин подумал: а мы-то чем лучше? Знакомое ощущение — когда в офисе есть человек, который ничего плохого не делает, просто сидит и смотрит, а все вокруг почему-то начинают переписывать письма, удалять шутки из чатов и говорить шёпотом. И никто не может объяснить, когда именно это началось. Вечер. Охотничий сарай. Буркин заканчивает рассказ. Иван Иваныч ворочается, вздыхает, бормочет: нет, так больше жить невозможно. Тишина. Оба засыпают. Ничего не меняется.