Паломничество Чайльд-Гарольда

Венеция гниёт. Вода поднимается к порогам дворцов, и Чайльд-Гарольд стоит на мосту, и ему всё равно — на дворцы, на воду, на себя. Ему двадцать с чем-то, у него есть деньги, титул и абсолютно пустые глаза. Он уехал. Не потому что звали, а потому что оставаться было невыносимо. Лондонские гостиные, одни и те же лица, одни и те же разговоры — как лента, которую листаешь в три часа ночи, зная, что ничего нового не будет. Португалия — горячая пыль, бычья кровь на арене, девушки из Кадиса, от которых перехватывает дыхание. Греция — руины того, что когда-то было свободой, а теперь — турецкий сапог на мраморе Парфенона. Альпы — гроза над озером, и Гарольд один среди молний, и это единственный момент, когда он чувствует хоть что-то. Вокруг — Наполеон перекраивает карту Европы. Ватерлоо. Тысячи трупов ради чьего-то величия. Гарольд смотрит на поле битвы и не видит славы. Видит грязь. Он не герой. Он не злодей. Он — тот, кто всё понял слишком рано и не знает, что с этим делать. Кто уезжает в другой город, надеясь, что там будет иначе. Там не иначе. Там просто другие стены. Океан. Последние строфы — про океан. Единственное, что Гарольд нашёл честным. Потому что океану плевать на империи, на титулы, на красивых депрессивных мальчиков. Океан просто есть. И катит волны дальше.