Теремок

Стоит в поле теремок. Не дом — так, кувшин. Или пень с дыркой. Или рукавица, забытая кем-то на тропе. Маленький. Пустой. Ничей. Мышка-норушка заходит первой. Не стучит — некому открывать. Садится внутри. Тепло. Сухо. Впервые — своё. Стук. Лягушка-квакушка. «Кто-кто в теремочке живёт?» Мышка могла промолчать. Мышка могла сказать «занято». Мышка говорит: заходи. Теперь их двое. Стук. Зайчик-побегайчик. Заходи. Лисичка-сестричка. Заходи. Волчок-серый бочок. Стены скрипят, но — заходи. Вот что происходит: каждый следующий — крупнее предыдущего. Мышь, лягушка, заяц, лиса, волк. Теремок не растёт. Жильцы растут. Каждое «заходи» — это чуть больше тесноты, чуть меньше воздуха, чуть громче храп. Но никто не говорит «хватит». Потому что как скажешь «хватит» тому, кто стоит на пороге ночью и спрашивает, есть ли место? Знакомо: однушка, в которой после вечеринки остаются ночевать трое. Потом кто-то приводит друга. Потом друг друга. Утром на кухне — шесть кружек, а кружек в доме четыре. И тесно, и хорошо, и непонятно, как так вышло. Медведь. Он не стучит. Он спрашивает снаружи. Тем же голосом: «Кто-кто в теремочке живёт?» Пятеро отвечают хором. Медведь говорит: а я — медведь-топтыгин. Пустите. Он не злой. Он не ломает нарочно. Он просто садится на крышу. Потому что в дверь не пролезает. Потому что он — медведь, а теремок — кувшин. Одно движение. Хруст. Треск. Пыль. Пять зверей выскакивают в разные стороны. Медведь сидит на обломках, моргает. Тоже не ожидал. Всё. Теремок — был. Теремок — нет. Брёвнышки в траве. И тишина, от которой звенит в ушах, потому что секунду назад внутри дышали, толкались, грелись боками. Но вот что обычно забывают: звери не разбегаются навсегда. В некоторых версиях они строят новый теремок. Вместе. Больше прежнего. С расчётом на медведя. Не потому что простили — а потому что жить поодиночке в лесу холоднее, чем строить заново. Обломки в траве. Мышка сидит на самом большом. Смотрит на остальных. Считает.