Невский проспект

Невский проспект. Пять часов вечера. Фонари зажигаются, и всё начинает врать — усы, талии, улыбки, эполеты. Каждый прохожий — витрина. Каждая витрина — подделка. Художник Пискарёв замечает девушку. Тёмные волосы, лицо как с полотна Перуджино, взгляд, от которого забываешь дышать. Он идёт за ней. Квартал, другой, третий — фонари мутнеют, улицы сужаются. Она оборачивается. Улыбается. Заходит в дверь. За дверью — публичный дом. Пискарёв не может это совместить. Лицо — и это место. Чистота — и эти стены. Он выбегает. Не спит. А потом — начинает принимать опиум, чтобы видеть её во сне другой: в белом платье, в светлой гостиной, с книгой в руках. Сны становятся единственным местом, где мир устроен правильно. Он приходит к ней наяву — предлагает спасение, труд, честную жизнь. Она смеётся ему в лицо. Через неделю его находят с перерезанным горлом. Бритва. Тишина. Никто не приходит на похороны. Это как скроллить чей-то идеальный профиль в четыре утра, достроить в голове человека, которого не существует, влюбиться в собственную проекцию — и разбиться о первое живое сообщение. А Пирогов? Пирогов в тот же вечер увязался за блондинкой. Она оказалась женой жестянщика Шиллера. Пирогов ломится в мастерскую, волочится, нарывается — и получает. Шиллер с приятелем Гофманом (да, Шиллер и Гофман, оба ремесленники, обоим плевать на свои фамилии) хватают поручика и бьют. Основательно. Унизительно. По местам, о которых не пишут в рапортах. Пирогов вылетает на улицу. Трясётся от ярости. Клянётся: генерал, жалоба, Сибирь, плети! Заходит в кондитерскую. Съедает два слоёных пирожка. Читает газету. К вечеру танцует мазурку на чьём-то именинном ужине. Всё. Забыл. Два человека. Один проспект. Один — сгорает дотла от того, что мир не совпал с мечтой. Другой — даже не обжигается, потому что внутри нечему гореть. Фонари гаснут. Невский пустеет. Тротуар блестит, как свежевымытый экран, в котором отражается только тот, кто смотрит. Не верьте Невскому проспекту.