Утраченные иллюзии

В Ангулеме всё просто: Люсьен пишет сонеты, любит госпожу де Баржетон, верит, что Париж — это справедливость в большем масштабе. Госпожа де Баржетон тоже верит — в его гений. Они сбегают вместе. Париж встречает их за одну неделю: она понимает, что его фрак позорный, он понимает, что её лицо провинциальное. Любовь не переживает первого ужина в Опере. А дальше — журналистика. Люсьен приходит в газету, как приходят на первую работу: готовый на всё, лишь бы заметили. Его замечают. Этьен Лусто — циник с потухшими глазами и точным пером — объясняет правила: хвалебная рецензия стоит столько-то, разгромная — столько-то, книга значения не имеет. Можно уничтожить друга в понедельник и воскресить врага в четверг. Типографская краска не пахнет — как деньги. Знакомое чувство: когда понимаешь, что контент — это не то, что ты думаешь, а то, за что платят. Люсьен хватает быстро. Его фельетоны блестят. Актрисы шлют цветы, кредиторы открывают счета, портной шьёт в долг. Он живёт на авансы от будущего, которое никогда не наступит. Каждый вечер — театр, ужин, шампанское. Каждое утро — новый вексель. Париж 1820-х выдаёт кредит доверия с той же щедростью, с какой потом его отзывает. А в Ангулеме — Давид Сешар. Друг, брат, муж сестры Люсьена. Давид не пишет сонетов. Давид возится с бумажной массой в отцовской типографии, ищет способ делать дешёвую бумагу из тряпья. Изобретение, которое может перевернуть рынок. Но Давид — честный, а значит — удобная жертва. Конкуренты подсылают агентов, стряпчие фабрикуют иски, тюрьма за долги дышит в затылок. Пока Люсьен прожигает Париж, Давид платит по его векселям — буквально. Кульминация бьёт не там, где ждёшь. Не крах Люсьена — он предсказуем. А момент, когда Люсьен возвращается в Ангулем, разорённый, опозоренный, и узнаёт, что его подпись на поддельных векселях отправила Давида в тюрьму. Что сестра Ева не спит ночами. Что он — не жертва Парижа, а его инструмент, направленный против собственной семьи. Люсьен стоит на дороге из Ангулема. Он снова красив. Он снова голоден. Мимо останавливается карета. Внутри — испанский аббат с ледяными глазами. Париж ждёт второй раунд.