Гобсек

Глаза — как у хорька. Маленькие, жёлтые, без ресниц. Лицо — лунное, будто кровь давно заменили на золотой раствор. Жан-Эстер Гобсек живёт в тёмной квартире, ест в одиночестве, топит скупо. Ему за семьдесят. Он — ростовщик. Он — бог. Не метафора. Париж устроен так: деньги нужны всем, а есть у Гобсека. Графиня де Ресто приносит бриллианты — фамильные, мужнины — чтобы заплатить за любовника. Максим де Трай, красавчик-паразит, присылает её снова и снова, как автомат по выдаче наличных. Гобсек берёт камни, оценивает, даёт меньше, чем они стоят. Всегда меньше. Разница — это и есть власть. Он философствует. Вот что страшно. Не жадность — а система. «Из всех земных благ есть только одно достаточно надёжное — золото. Золото содержит в себе все силы.» Он произносит это спокойно, как прогноз погоды. И он прав — в рамках мира, где каждый второй живёт не по средствам, а каждый первый делает вид, что средства есть. Знакомое ощущение: когда зарплата пришла, а ты уже должен — кредитка, подписка, рассрочка, и кто-то невидимый стрижёт с тебя процент. Стажёр Дервиль — единственный, кого Гобсек подпускает близко. Молодой юрист, честный, небогатый. Гобсек одалживает ему денег на практику. Почти по-отечески. Почти. Потому что Гобсек не дарит — он инвестирует в человека, который потом будет ему полезен. Каждый жест просчитан на годы вперёд. А потом — агония. Дервиль приходит в квартиру умирающего Гобсека и находит то, от чего перехватывает горло. Комнаты забиты. Не золотом — едой. Паштеты, заплесневевшие. Рыба, протухшая. Кофе, рассыпанный по полу. Гобсек скупал векселя, а должники платили натурой — и он принимал, принимал, принимал, складывал и не трогал. Не ел. Не продавал. Просто — имел. Серебряные кофейники, шали, картины, ящики с табаком. Всё гниёт. Всё стоит состояние. Всё — мертво. Старик лежит среди этого. Глаза — жёлтые, хорьковые — всё ещё открыты. Всё ещё считают.