Портрет

На Щукином дворе, среди пыльного хлама и чужих неудач, Чартков покупает портрет за двугривенный. Старик на холсте — смуглый, скуластый, в азиатском халате — смотрит так, будто знает, сколько у тебя на счету. Глаза не нарисованы. Глаза вставлены. Ночью они двигаются. Чартков просыпается — старик сидит на краю кровати. Разворачивает свёртки. Золото. Тысяча червонцев выкатывается из рамы, как уведомление о зачислении, которого не ждал. Утром — может, сон, может, нет — но в раме действительно находится свёрток. Настоящий. Тяжёлый. И вот он переезжает. Невский проспект. Модная квартира. Реклама в газете: «Чартков, художник, пишет портреты». Первая заказчица хочет, чтобы дочь была похожа на Психею. Дочь не похожа. Чартков делает похожей. Заказчица счастлива. Следующий клиент хочет благородства в подбородке. Чартков добавляет. Деньги идут. Руки помнят ремесло, но ремесло уже не помнит рук. Он пишет быстро. Лестно. Одинаково. Лица сходят с мольберта, как с конвейера — розовые, гладкие, пустые. Чартков не замечает. Он занят: ужины, бархатный халат, речи об искусстве, которые произносит всё громче и всё бессмысленнее. А потом в Академию привозят картину из Италии. Чартков приходит — и зал замолкает. Холст такой силы, что воздух вокруг него другой. Чартков стоит перед ним и понимает всё. Разом. Что было — и что стало. Что он продал — и за сколько. Как если бы ты открыл свой старый черновик, написанный в двадцать, когда ещё горело, — и увидел, что тот текст лучше всего, что ты сделал за десять лет работы на заказ. Он возвращается в мастерскую. Берёт кисть. Пытается. Рука не слушается. Линия мертва. Краска ложится как грязь. Тогда он начинает скупать чужие работы. Лучшее, что находит. Тащит домой. Запирает дверь. И режет. Ножом. Холст за холстом. Рафаэль. Корреджо. Всё, что напоминает о том, чем он мог быть. Горячка. Бред. Глаза старика на каждой стене, на каждом лице, на каждом пятне обоев. Труп Чарткова — скрюченный, высохший. В мастерской находят изрезанные шедевры. А портрет? Портрет уже в другом городе. На аукционе. Его продают, покупают, теряют, находят. Ростовщик Петромихали, который позировал для него, давно мёртв — но глаза всё ещё двигаются. Художник, писавший этот портрет, вложил в него что-то, что не вкладывают в краску. И провёл остаток жизни в монастыре, пытаясь отмолить то, что вышло из-под кисти. Сын находит портрет. Рассказывает всё. Толпа оборачивается к стене. Рама пуста. Пока все слушали — кто-то унёс.