Одиссея

Двадцать мужчин жрут чужую еду, пьют чужое вино и спят под чужой крышей. Пенелопа распускает ткань каждую ночь, чтобы не выбирать ни одного из них. Это не верность. Это война на истощение — нитками. Где-то в море Одиссей привязан к мачте. Сирены поют, и он орёт, чтобы его развязали. Команда не слышит — уши залеплены воском. Единственный, кому дали услышать самый красивый звук на земле, — единственный, кому запретили к нему идти. Вот и весь контракт с реальностью. До этого — пещера Полифема. Кол в единственный глаз. «Меня ослепил Никто» — и циклоп становится посмешищем. Имя как оружие, отсутствие имени как щит. Одиссей выбирается, вцепившись в шерсть барана, — снизу, в слепой зоне. А ещё раньше — или позже, время тут давно сломано — Аид. Мёртвая мать, которую нельзя обнять: руки проходят насквозь. Ахилл, великий Ахилл, говорит: лучше быть последним батраком среди живых, чем царём среди мертвецов. Слава обнулилась. Калипсо предлагает бессмертие. Буквально — никогда не умереть. Одиссей отказывается. Ему нужна Итака. Не рай, не вечность — каменистый остров с козами и старым псом. Он возвращается нищим. Грязный, неузнанный. Пёс Аргос, двадцать лет ждавший на куче навоза, поднимает уши — и умирает. Единственный, кто узнал сразу. Потом — лук. Двадцать женихов не могут натянуть тетиву. Нищий берёт лук, и стрела проходит через двенадцать колец. Дальше — кровь. Много крови. Зал, где пировали, становится бойней. Три тысячи лет — а формула не сдвинулась. Съёмная квартира в чужом городе, ночной рейс с пересадкой, мамин голос в трубке, который ты не можешь потрогать. Бессмертие в ленте соцсетей, от которого тошнит. И тот единственный адрес, куда тянет так, что рвёт рёбра, — хотя там давно сменили замки. Аргос поднимает уши. Стрела летит через кольца.