Метаморфозы

Нарцисс смотрит в воду и влюбляется в собственное лицо. Не может уйти. Не может коснуться. Тает, пока не становится цветком у берега. А рядом — Эхо, которая любила его так сильно, что от неё осталось только последнее слово чужой фразы. Орфей спускается в ад за мёртвой женой. Ему говорят: иди вперёд и не оборачивайся. Он оборачивается. Конечно, он оборачивается. Эвридика исчезает второй раз, и эта потеря хуже первой, потому что он сам. Филемон и Бавкида — старики, которые пустили на ночлег двух бродяг. Бродяги оказались Зевсом и Гермесом. Всю деревню затопило, а их хижина стала храмом. Они попросили одно: умереть в один день. И стали двумя деревьями, сросшимися стволами. Между этими точками — Дафна, бегущая от Аполлона, пока кора не покрывает ей руки. Арахна, выткавшая гобелен лучше Афины и превращённая в паука. Мидас, который хотел золото и получил золото — включая хлеб, воду и дочь. Двести пятьдесят превращений. Боги здесь не мудрые и не справедливые — они импульсивные, ревнивые, мелочные. Как алгоритм, который решает, кого показать миллионам, а кого обнулить, — без апелляции, без логики, просто потому что может. Олимп работал примерно так же. Всё начинается с хаоса, из которого возникает мир. Всё заканчивается тем, что Рим вечен. Между этими двумя ложью — самая честная вещь о том, что значит быть человеком рядом с силой, которая тебя не замечает. Никто не возвращает прежнюю форму. Лавр не становится девушкой. Паук не становится ткачихой. Цветок у воды не поднимает голову. Но они все ещё здесь.