Человек-амфибия

Рыбаки у побережья Аргентины крестятся и бросают сети. В воде кто-то есть. Серебряная тень, слишком быстрая для человека, слишком осмысленная для рыбы. Газеты пишут: морской дьявол. Церковь говорит: бесовщина. Педро Зурита считает: деньги. Зурита — ловец жемчуга с хваткой кредитора. Он знает, что существо реально. Он знает, что оно ныряет глубже любого водолаза. И он знает, что тот, кто поймает дьявола, получит весь жемчуг со дна. А дьявол — это Ихтиандр. Двадцать лет. Жабры молодой акулы, вшитые в грудную клетку отцом-хирургом, который решил, что океан безопаснее людей. Сальватор спрятал сына от мира за стенами виллы и выпускал только в воду. Там — кораллы, скаты, тишина. Там не нужно объяснять, почему кожа сохнет на солнце и почему после трёх часов на суше начинаешь задыхаться. А потом Ихтиандр видит, как тонет девушка. Гуттиэре. Дочь старого индейца, невеста Зуриты — не по любви, по долгу отца. Ихтиандр выносит её на берег и с этой секунды суша перестаёт быть местом, которого он избегает. Он выходит в город. В белом костюме, с глазами, которые не умеют врать. Буэнос-Айрес бьёт его сразу — шумом, пылью, деньгами, которых у него нет, правилами, которых он не знает. Он как человек, впервые открывший соцсети в тридцать: всё понятно и ничего не понятно. Зурита ставит сети — буквально. Ихтиандра ловят, сажают на цепь, заставляют нырять за жемчугом. Жабры, созданные для свободы, работают на чужой бизнес. Сальватор бросается спасать — и оказывается в зале суда. Судят не Зуриту. Судят учёного. За то, что посмел изменить человеческое тело. За то, что сын — не такой, как все. Ихтиандр стоит в камере. Воздух сухой. Кожа трескается. Лёгкие, которые так и не стали полноценными, хрипят. Океан — за стеной, за городом, за решёткой. Последняя сцена — открытая вода. Далеко от берега. Далеко от Гуттиэре. Серебряная тень уходит на глубину, где никто не достанет. Свобода, за которую заплачено всем, что было на суше.