Садко

Берег Ильмень-озера. Садко сидит один. Вчера играл на пирах — сегодня не позвали. Ни на один. Город Новгород богат, купцы жирны, столы длинны, а гусляр без приглашения — никто. Он играет воде. Просто воде. Три дня подряд. На третий день озеро отвечает. Морской царь поднимается не весь — только голос, только обещание: закинь сеть, вытащишь рыбу с золотыми перьями. Садко закидывает. Три рыбины — три слитка. Новгород, который не звал музыканта на ужин, теперь должен ему половину торговых рядов. И вот тут начинается азарт. Не тот, когда ставишь сотку на спорт. Тот, когда просыпаешься в четыре утра и понимаешь: я поспорил, что скуплю ВСЕ товары Новгорода. Все. Каждый мешок, каждый замок, каждую нитку. Садко скупает. Новгород подвозит ещё. Садко скупает снова. Новгород не кончается. Город оказывается больше, чем один человек — даже самый богатый. Тридцать кораблей уходят в море. Трюмы ломятся. Садко — уже не гусляр, он Богатый Гость, и Новгород произносит это без иронии. А потом корабли встают. Ветер есть — паруса полны — а корабли стоят. Море хочет не золото. Море хочет того, кто играл ему три дня на берегу. Дно. Палаты из зелёного камня. Морской царь сидит на троне из кораллов и просит одну вещь: играй. Садко играет — царь танцует. Царь танцует — наверху шторм. Каждый удар пятки по дну — волна, которая топит чей-то корабль. Садко не может остановиться: попробуй перестань играть, когда слушатель — бог, а зал — океан. Никола Можайский является тенью за плечом и шепчет: рви струны. Руками. Садко рвёт. Тишина на дне. Тишина наверху. Царь предлагает жену — выбирай из девятисот дочерей. Девятьсот красавиц. Садко берёт последнюю, самую незаметную. Чернавушку. Засыпает рядом с ней. Просыпается на берегу реки Чернавы под Новгородом. Один. Тридцать кораблей входят в порт — целые, с товаром, с командой. Как будто ничего не было. Но гусли молчат. Садко строит церковь Николе Можайскому и больше не выходит в море. Когда-то он играл, потому что больше нечего было делать. Теперь у него есть всё — кроме причины играть.