Синюшкин колодец

Бабка Лукерья умирает и оставляет Илье три вещи: перо, которое не продашь, пустую избу и совет — не гонись за богатством, само придёт, если руки чистые. Наследство, от которого хочется выть. Он идёт через болото — и видит колодец. Вода синяя, густая, неправильная. Со дна поднимается старуха — лицо как кора, глаза как угли, а потом вдруг молодеет, и вот уже девка, красивая до звона в ушах. Синюшка. Хочешь золота — опусти руку. Бери сколько унесёшь. Ловушка проста как кредит: бери сейчас, плати потом, мелким шрифтом — жизнь. Двое до Ильи уже пробовали. Кузька Двоерылый — жадный, хваткий, из тех, кто в очереди за акциями первый. Сунул обе руки — колодец затянул по локоть, по плечи, с головой. Второй — Кисельников, хитрый, расчётливый, пришёл с мешками и верёвками, всё продумал. Болото сожрало и мешки, и верёвки, и расчёт. Илья стоит над синей водой. У него в кармане — бабкино перо. Бесполезное, лёгкое, дурацкое. Он не хватает золото горстями. Он просто стоит и смотрит на Синюшку — не на золото за ней, а на неё. Вот этот момент. Когда тебе двадцать пять, аренда сжирает две трети, а в ленте — очередной ровесник с ключами от ипотеки, и руки сами тянутся к быстрым схемам, к «вложи сейчас — через месяц x10», к чужим рецептам чужого успеха. Колодец светится. Вода красивая. Надо просто опустить руку. Илья не опускает. Не потому что святой — потому что бабка научила: жадные руки тяжелеют, а тяжёлые — тонут. Синюшка меняет лицо в третий раз. Уже не старуха, не красавица — что-то древнее, без возраста, как сам Урал. Смотрит долго. Потом выталкивает из воды малахитовую шкатулку — сама, без просьбы. Ровно столько, сколько нужно. Не больше. Перо лежит на краю колодца. Вода успокаивается. Болото молчит. Шкатулка тёплая.