Илья Муромец и Соловей Разбойник

Тридцать три года. Не ходят ноги. Вообще. Печь, потолок, мухи. Мир за окном живёт без тебя — и ты к этому почти привык. А потом три старика стучат в дверь и просят воды. Илья встаёт, чтобы подать им ковш. Встаёт. Впервые. Старики говорят: пей сам. Он пьёт — и чувствует, что может вырвать из земли дом вместе с фундаментом. Старики говорят: пей ещё. Он пьёт — и силы становится ровно столько, сколько нужно. Не больше. Муром — Чернигов — Киев. Есть длинная дорога — через города, заставы, безопасно. Есть прямая. Прямая заросла, по ней не ходили тридцать лет. Потому что на прямой — дуб. На дубу — гнездо. В гнезде — Соловей. Свист Соловья — не звук. Это стена. Трава ложится, дубы ломаются, кони падают на колени. Люди — тоже. Черниговская дружина, которая бьётся с ордой, говорит Илье: куда хочешь пойдём с тобой, только не на прямую. Не туда. Илья едет один. Конь спотыкается от первого свиста. От второго — шатается. Илья бьёт коня по бокам: ты что, волчьей сыти не видал, змеиного шипа не слыхал? Конь идёт. Одна стрела. В правый глаз. Соловей падает с дуба, как мешок. Илья привязывает его к стремени и везёт в Киев. Не голову — живого. Потому что Киев должен увидеть. Князь Владимир не верит. Ну мужик, ну из Мурома, ну привёз кого-то. Свистни, говорит. Илья перебивает: в полсвиста. Только в полсвиста, князь. Соловей свистит в полсвиста. Маковки на теремах кривятся. Бояре падают. Князь прячется за Илью. В полсвиста. Знакомо — когда годами сидишь на месте, не потому что не можешь, а потому что не было ковша. Не было момента. Лента листается, потолок тот же, ноги будто не ходят. А потом встаёшь — и оказывается, что прямая дорога ждала всё это время. Заросшая, страшная, с чужим свистом, от которого хочется лечь. Но — прямая. Илья выводит Соловья в поле за Киев и рубит голову. Без речей. Без суда. Потому что нельзя оставлять то, от чего ложатся дубы. Конь стоит рядом, жуёт траву. Прямая дорога — свободна.