Добрыня и змей

Добрыня Никитич стоит в Пучай-реке голый. Без меча, без кольчуги, без коня. Вода по грудь. И тут небо темнеет. Змей — не метафора. Двенадцать хоботов, крылья закрывают солнце, из пасти — огонь. Приземляется на берег, где осталась одежда. Где остался меч. У Добрыни в руках — ничего. Шапка. Греческая шапка, набитая землёй. Он бьёт этой шапкой так, что змей падает. Можно добить. Змей скулит, просит пощады, клянётся: больше никогда, ни одного человека, мир навеки. И Добрыня — отпускает. Потому что Добрыня не Алёша, он не дерзкий. Он правильный. Он верит словам. А потом над Киевом тень. Змей несёт в когтях Забаву Путятичну — племянницу князя. Прямо через небо, у всех на глазах. Потому что данное чудовищем слово стоит ровно столько, сколько стоит. И мать, которая говорила «не ходи», теперь сама выводит из конюшни Бурка — старого жеребца, которого дед Добрыни водил в бой. Сама седлает. Сама говорит: иди. Три дня битвы. Не поединок — война на двоих. Земля раскисает от крови, Добрыня тонет в ней по колено, руки не держат меч. Голос с неба говорит: ещё три часа. Ещё. Он стоит. Это ощущение — когда доверился, тебя кинули, и теперь нужно разгребать последствия в три раза тяжелее, чем если бы просто добил сразу. Когда хочется лечь. Когда земля буквально тянет вниз. Добрыня не ложится. Гора Сорочинская раскалывается. Из пещер выходят пленники — сотни. Забава среди них. Добрыня заворачивает её в плащ, сажает на коня. Обратно едет молча.