Размышления у парадного подъезда

Утро. Парадный подъезд. По праздникам здесь толпа — генералы, просители, франты. Швейцар сортирует людей, как вышибала на фейсконтроле: этих — внутрь, этих — мимо. А в будний день приходят другие. Деревенские. Издалека. Загорелые до черноты, в лаптях, пропахшие дорогой. У одного — бумага, сложенная вчетверо. Прошение. Они не знают, как стоять на этих ступенях, не знают, куда деть руки, не знают, что их уже не пустят. Швейцар выходит. Слово «гони» даже не нужно — хватает взгляда. Мужики крестятся, забирают свою бумагу и уходят. Медленно. Как уходят от двери, за которой — последний шанс. А за дверью — вельможа. Он не злой. Хуже: ему всё равно. Он проснётся к полудню, примет ванну, поест, поедет на воды. Жизнь — сплошной Баден-Баден. Ему не снятся эти лапти на мраморных ступенях. Ему вообще ничего не снится. Он давно умер — просто тело ещё ездит в карете. И тут — разворот камеры. Резкий, на всю страну. Волга. Стон. Не метафора — физический звук, который идёт от берега к берегу, от пристани к пристани, от поля к полю. Бурлаки тянут, бабы воют, дети молчат тем молчанием, от которого хуже, чем от крика. Знакомая механика: ты стоишь в очереди в МФЦ четвёртый час, у тебя талон, у тебя документы, у тебя всё по правилам — а окошко закрывается на обед. И ты понимаешь, что дверь существует не для того, чтобы войти. Дверь существует, чтобы стоять перед ней. Мужики бредут по мостовой. Бумага — в кармане. Петербург не обернулся.