Три медведя

Избушка в лесу. Дверь не заперта. Внутри — никого. На столе три миски: большая, средняя, маленькая. Каша остывает. Машенька берёт ложку из большой — горячо. Из средней — горячо. Из маленькой — в самый раз. Съедает всю. Мишуткина миска пустая, ложка на столе, и ни одной секунды сомнения. Три стула. Большой — жёсткий. Средний — жёсткий. Маленький — мягкий, удобный, как будто для неё. Она раскачивается — и ножка хрустит. Стул — в щепки. Встала, отряхнулась, пошла дальше. Не починила. Не подумала. Просто — дальше, к следующей комнате, к следующей чужой вещи. Три кровати. Большая — высоко. Средняя — высоко. Маленькая — в самый раз. Подушка пахнет кем-то чужим. Машенька заворачивается в одеяло, закрывает глаза и засыпает так крепко, как засыпают только в чужих квартирах — когда съёмная, временная, не твоя, но простыни свежие, и на секунду кажется, что сойдёт. А потом — шаги. Тяжёлые. Дверь. Михайло Иваныч смотрит в свою миску. Настасья Петровна — в свою. Мишутка — в свою, пустую. И голос — тоненький, злой, медвежий: «Кто ел из моей миски и всё съел?!» Тот же голос — про стул. Тот же — про кровать. Три раза одно и то же обвинение, всё ближе, всё громче, как уведомления, которые ты игнорируешь, пока телефон не начинает вибрировать в руке. Машенька открывает глаза. Три морды. Рёв. Она прыгает в окно. Бежит. Лес, ветки, босые ноги. Медведи не догнали. Ни «спасибо». Ни «простите». Ни починенного стула. Просто — влезла, съела, сломала, убежала. И где-то в 2026-м кто-то точно так же заселяется в чужую съёмную квартиру, доедает оставленный предыдущим жильцом йогурт из холодильника, роняет IKEA-стул и думает: ну, это же мелочь. Мишутка так не думает.