Крыжовник

Дождь. Два охотника мокнут в поле и заходят к помещику Алёхину — помыться, обсохнуть, поговорить. Иван Иваныч стоит под душем, вода стекает по усам, он счастлив, как ребёнок. А потом садится в кресло и рассказывает про брата. Николай Иваныч — мелкий чиновник, казённая палата, переписка бумаг. Сидит за столом годами и мечтает. Не о свободе. Не о любви. О крыжовнике. Собственная усадьба, пруд, сад — и куст крыжовника. Он рисует план имения, и на каждом плане, в каждом варианте — крыжовник. Экономит на еде. Одевается как нищий. Женится на вдове — не потому что любит, а потому что у неё деньги. Держит жену впроголодь. Через три года она худеет, желтеет, умирает. Он не замечает. Он смотрит на участок. Купил. Высадил. Брат приезжает навестить — и видит: располневший, обрюзгший, щёки трясутся, похож на свинью. Сидит за столом, слуга подаёт тарелку. На тарелке — крыжовник. Первый урожай. Кислый. Жёсткий. Незрелый. Николай Иваныч берёт ягоду, кладёт в рот, жуёт — и лицо у него такое, как будто он откусил от самого счастья. «Как вкусно!» Ночью встаёт, подходит к тарелке, берёт ещё одну. Иван Иваныч стоит в чужой гостиной и говорит вещь, которую никто не хочет слышать: за дверью каждого счастливого человека должен стоять кто-то с молоточком и стучать, напоминая — есть те, кому плохо. Но молоточка нет. И стучать некому. Счастливый не слышит несчастного, и так — до тех пор, пока самого не ткнут носом. Он говорит горячо, почти с отчаянием. Алёхин слушает вежливо. Буркин слушает вежливо. Обоим неловко. Оба хотят спать. Речь про молоточек повисает в воздухе, как дым от сигары, — красиво, но к утру выветрится. Знакомое ощущение — когда кто-то на вечеринке вдруг начинает говорить серьёзно, по-настоящему, о чём-то важном, а ты киваешь, допиваешь бокал и переводишь тему, потому что завтра на работу. Дождь стучит по стёклам. Красивая Пелагея бесшумно ходит по ковру. Алёхин уходит спать. Буркин уходит спать. Иван Иваныч ворочается, вздыхает, бормочет. Лампа гаснет. Пахнет табаком. За стеной — тишина.