Святочный рассказ.

I.

— Надо же и для Бога поработать, — говорил он, когда кто-нибудь корил его за леность. — Вы-то все больше для себя стараетесь, а я — для души.

Как все ленивые люди, Ипат привык хитрить и прикидывался больным. То у него тут болит, то в другом месте болит, — «весь немогу», как он объяснял.

— Смолоду надсадился, — оправдывался он. — А сейчас к ненастью каждая косточка ноет...

Все знали, что Ипат лентяй; но как не поверить, когда человек болен. Последнему верил даже сам Ипат, и на этом основании горбился и кряхтел на ходу, и угнетенно вздыхал, как настоящий больной, которому все не под силу.

Сегодня Ипат был в особенно скверном настроении и натопил печь до того, что к ней нельзя было подойти.

— Добрым людям праздник, а мне — работа, — ворчал он, подкладывая в печь дрова. — И чему радуются, ну, сочельник, ну, завтра Рождество, ну, Святки... Сколько службы-то всякой наберется!

Лежа на деревянной лавочке, Ипат начал соображать о том, придет или не придет звонарь, как звали безвестного пришлого старика из отставных солдат. Хорошо, если придет, а то полезай-ка раз пять на колокольню, да и зябни там. — Звонарь был немного тронутый человек, и хлебом его не корми, только пусти на колокольню. Ипат хитрил и с ним и делал такой вид, что допускает его на колокольню только из милости.

— Ну, что же, позвони, коли охота, — милостиво соглашается он, позевывая и потягиваясь. — Для души это первое дело, ежели кто понимает...

Было уже часов десять, когда в дверь сторожки кто-то постучал. Ипат поднялся не сразу, а долго ворочался и бормотал что-то себе под нос.

— Кто там? — спросил он, подходя к маленькой дверке своей сторожки. — Это ты, Спиря?..

— Я... — глухо ответил знакомый голос.

В сторожку вошел приземистый, сгорбленный старик в рваном полушубке. Щетинистые усы и борода, походившая на швабру, заиндевели от мороза.

— Студено? — сонно спрашивает Ипат.

— Ух, как студено!.. брр...

Спиря несколько раз похлопал рукавицами и попрыгал, чтобы согреть ноги. Ипат смотрел на него с недовольным лицом, как на обидчика.

— Ну, зачем приволокся? — ворчал он. — Тоже, не в кабак лезешь...

— А какой сегодня день?

— Известно, какой: до вечерней звезды не едят, не пьют. Значит, выходит сочельник...

Потом Спиря присел к печке и долго грел скорченные пальцы над самым огнем. Он не отличался особенною разговорчивостью и только отвечал на вопросы, и то не всегда, а смотря по настроению. Уставится в огонь и сидит так целые часы. К огню у сумасшедшего звонаря была какая-то болезненная страсть.

Ипат был рад, что звонарь пришел и заменит его на колокольне, и, вероятно, поэтому отнесся к нему с особенною суровостью. Он как-то фукал носом, ворчал и швырял все, что попадалось под руку. Звонарь продолжал сидеть у печки неподвижно и только жмурился.

— Спиря, откуда ты взялся у нас в Мурзинке? — спрашивал Ипат.

— Откуда? Где был, там ничего не осталось...

— А почему тебя никто не знает в селе?

— Потому, что все старики и старухи вымерли, которые, значит, вместе со мной росли... Я еще француза помню, который в двенадцатом году на Расею приходил. Мне тогда лет с десять было...

— Чего-нибудь ты спутал, Спиря...

— Ничего не спутал... Меня в солдаты взяли еще при блаженныя памяти Александре Павлыче. Вот и считай... Тогда солдатская-то выслуга была в тридцать пять лет; ну, когда блаженныя памяти Александра Павлыч скончался в Таганроге, ну, тогда наступил блаженныя памяти Николай Павлыч. Я при нем венгерца замирял, потом под Шамиля ходил, потом Севастополь оборонял... Вы тут, в Мурзинке, как тараканы за печкой сидели, а Спиря всех замирял. Шамиль бунтует, венгерец, англичанка, француз, а Спиря уж тут... Не тронь!.. Не моги!.. Очень даже просто...

Звонарь неожиданно вскочил и, схватив Ипата за руку, дрожавшим от страха голосом спросил:

— Ты слышишь?..

— Ничего не слышу...

— А колокол плачет?

— Перестань городить околесную... Эк тебя взяло, и меня напугал. Тоже придумал: колокол плачет. Как колокола могут плакать?

— Я слыхал много раз... Ах, как страшно плачут колокола.

Присев к огню, звонарь опять замолчал, точно забыл обо всем на свете. Ипат смотрел на него и качал головой. Как есть блаженный! Звонарь точно подслушал эту мысль и, обернувшись к нему, проговорил:

— Это у меня в ушах шум стоит... Ничью другой раз вскочишь... набат... женский плач...

А я на штурм лезу... в глазах красно... Когда ходил на штурм, — совсем было не страшно, потому и другие с тобой же идут, а теперь вот, как вспомнишь — страшно... Кругом все горит... вой... рев... пальба... колокола бьют набат...

Звонарь бредил вслух, припоминая былые сражения, точно снова их переживал. Настоящее заслонялось прошедшим, и звонарь казался сумасшедшим.

II.

В Мурзинках сумасшедший звонарь появился всего года три назад. Откуда он пришел, никто не знал.

— Пришел домой помирать, — коротко объяснял он любопытным. — Будет, пожил...

— Где же ты был, дедко?

— А везде... Все искал, где лучше. Всю матушку Сибирь прошел насквозь, до самого моря-окияна. Всего насмотрелся...

— Ну, и что же, дедко?

— Ничего... Лучше Мурзинки на всем белом свете места не нашел.

Все сверстники звонаря давно вымерли, и он в родном гнезде являлся уже чужим человеком. По бумагам выходило, что ему около ста лет, без малого. Старик заговаривался, многое перепутывал и забывал и только помнил хорошо старое. Он весь был в прошлом. Единственным живым местом в нем была любовь к колокольному звону. Для него колокола являлись живыми существами. Они разговаривали между собой, плакали, жаловались, негодовали и радовались. Особенно любил сумасшедший звонарь праздничный звон, когда вся Русь из края в край наполнялась медным радостным гулом. Да, в это время у всех людей делалось одно сердце, и великая любовь разливалась по всей земле, та любовь, которой не было конца. Сумасшедший звонарь в каждом ударе колокола слышал призыв к этой любви и удивлялся, как другие упорно не хотят этого понять. В его столетнем мозгу точно каленым железом были выжжены картины человеконенавистничества, и только один звон церковного колокола призывал к покаянию, любви и миру мирови.

— Ну, ты тут посидишь у печки, — говорил Ипат, устраиваясь на лавочке, — а я вздремну малым делом... Места во мне живого нет... да...

— Спи, а я посижу, — согласился звонарь, — В три часа начну благовестить... Какая сегодня ночь-то, плакать всем надо. Да ты никак уже спишь, Ипат?

Ипат в ответ только замычал. Он мог спать по целым дням без перерыва.

— Ипат, ты и царство небесное проспишь, — усовещевал его звонарь, — Послушай-ка, что мне один старец сказал в Сибири... Далеко это... да. Старец-то за сто лет был, и борода из седой желтою сделалась... Да, так он мне одно словечко сказал... Ипат, да ты слушай, что старец-то сказал. «Потуда, — говорит, — наша матушка Расея будет стоять, покуда деревенский колокол будет звонить»... понимаешь: не городской колокол, а наш деревенский.

Ипат в ответ только блаженно похрапывал.

III.

Часов у звонаря никогда не было, но он всегда отлично знал время. Сейчас, например, он выждал, когда пропели первые петухи, потом вторые петухи, — значит, наступила пора благовеста к заутрени. Он, не торопясь, оделся, подтянул опояску потуже, чтобы не продуло на колокольне, надел рукавицы и еще раз спросил.

— Ипат, ты спишь?.. Так и есть, лежит, как гнилая колода.

Он вышел и затворил сторожку снаружи на ключ. Церковь была старая, деревянная, и колокольня немного осела на один бок. Ступеньки ветхой деревянной лестницы скрипели и пошатывались, когда звонарь поднимался в темноте. Ночь была холодная и звездная. Поднявшись на колокольню, звонарь долго любовался Мурзинкой, бедным великорусским селом, которое точно утонуло в снегу. Да, все тут было бедно, до поповского домика включительно, и звонарю нравилась именно эта бедность. Для кого Господь-то родился? Именно для бедных, несчастных, больных, слабых и угнетенных... И каждый год Господь рождается для них, и пролетают над землей сонмы светлых ангелов, и в небе слышится радостная весть о рождающейся святой любви, свете вечном и неиссякающей радости.

— Слава в вышних Богу, и на земли мир... — шептал умиленно сумасшедший звонарь. — Господи, чудны дела Твои!..

Через несколько минут раздался первый удар колокола. В ответ ему замигали теплые огоньки в занесенных снегом избушках, точно сама земля согрелась от этого рождественского благовеста.