Облако в штанах — краткое содержание, анализ, герои

Поэма написана в 1914–1915 годах. Цензура сняла её первоначальное название «Тринадцатый апостол» и вычеркнула много строк. Позже Маяковский объяснил замысел так: поэма — это четыре крика «долой»: долой вашу любовь, долой ваше искусство, долой ваш строй, долой вашу религию. Она состоит из пролога и четырёх частей.

Пролог. Поэт обращается к сытым обывателям, чья мысль мечтает на размягчённом мозгу, как выжиревший лакей на засаленной кушетке. Он обещает дразнить их окровавленным лоскутом своего сердца и вволю поиздеваться над ними — нахальный и едкий. В его душе нет ни одного седого волоса и никакой старческой нежности: громя мир мощью голоса, он идёт — красивый, двадцатидвухлетний. Он может быть от мяса бешеным, а может, меняя тона, как небо, быть безукоризненно нежным — «не мужчина, а — облако в штанах!». Он не верит, что есть цветочная Ницца, и снова воспевает мужчин, залежанных, как больница, и женщин, истрёпанных, как пословица.

Часть первая. Любовь. Поэт уверяет, что это не бред: это было в Одессе. Мария сказала, что придёт в четыре. Он ждёт её в гостиничном номере: восемь, девять, десять. Вечер уходит от окон в ночную жуть, декабрьский, хмурый. Поэт, огромная жилистая глыба, стонет и корчится у окна: что может хотеться такой глыбе? А глыбе многое хочется! Нервы мечутся по комнате, сначала маленькие, потом большие, а потом начинают бешено плясать, так что внизу осыпается штукатурка. Двенадцать часов падает, как с плахи голова казнённого.

Наконец дверь распахивается. Входит Мария, резкая, как «нате!», мучая замшевые перчатки, и говорит, что выходит замуж. Поэт отвечает, что это ничего: он спокоен, как пульс покойника. Он вспоминает, как когда-то она говорила ему о Джеке Лондоне, деньгах, любви и страсти, а он видел только одно: она — Джоконда, которую надо украсть. И её украли. Он снова выйдет влюблённым в игры — ведь и в выгоревшем доме иногда живут бездомные бродяги.

Поэт чувствует, как у него горит сердце. Он обращается к матери: её сын прекрасно болен, у него пожар сердца. На горящее сердце лезут пожарные в сияющих касках, но поэт не даёт им пройти: сердце нельзя потушить, он сам выкатит бочками слёзы из глаз. Люди нюхают: запахло жареным. Обгорелые фигурки слов и чисел выбрасываются из черепа, как дети из горящего здания. Горящие губы тянутся за последним криком — пусть хоть он в столетия выстонет, что поэт горит.

Часть вторая. Искусство. Поэт требует славить его: великие ему не чета, над всем, что сделано, он ставит «nihil». Он не хочет читать книги. Раньше он думал, что книги делаются просто: пришёл поэт, легко разжал уста и запел. А оказывается, поэты долго выкипячивают из любвей и соловьёв какое-то варево, а тем временем улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать. Поэты, размокшие в плаче и всхлипе, бегут от улицы: как такими словами воспеть барышню, любовь и цветочек под росами?

За поэтами идут уличные тысячи — студенты, проститутки, подрядчики. Поэт призывает их не просить подачек: они, здоровенные, с саженным шагом, должны не слушать поэтов, а рвать их. Ведь они — каждый — держат в своих пятернях приводные ремни миров. Поэт, осмеянный сегодняшним племенем, как длинный скабрёзный анекдот, видит идущего через горы времени, которого не видит никто: в терновом венце революций грядёт шестнадцатый год. А сам поэт — его предтеча. Он везде, где боль; на каждой капле слёзовой течи он распял себя на кресте. Поэт вспоминает, что на Голгофах аудиторий Петрограда, Москвы, Одессы и Киева не было ни одного, кто не кричал бы ему: «Распни его!» Может быть, он, воспевающий машину и Англию, — просто тринадцатый апостол в самом обыкновенном евангелии. И когда толпа выйдет к спасителю, поэт обещает вытащить свою душу, растоптать её, чтоб большая, и отдать окровавленную, как знамя.

Часть третья. Строй. Поэта охватывает отчаяние и мысль о сумасшедших домах. Сквозь свой до крика разодранный глаз, обезумев, лезет Бурлюк и с нежностью, неожиданной в жирном человеке, говорит: «Хорошо!» Поэт соглашается: хорошо, когда от осмотров душа укутана в жёлтую кофту, хорошо, брошенному в зубы эшафоту, крикнуть рекламу какао. Из сигарного дыма ликёрной рюмкой вытягивается пропитое лицо Северянина. Поэт спрашивает, как тот смеет называться поэтом и, серенький, чирикать, как перепел: сегодня надо кастетом кроиться миру в черепе.

Поэт смотрит на город. Ему кажется, что солнце нежно треплет по щёчке кафе, а на самом деле это опять грядёт генерал Галифе расстреливать мятежников. Он призывает гулящих вынуть руки из брюк и взять камень, нож или бомбу, зовёт голодных, потных и покорных людей окрасить понедельники и вторники кровью в праздники. Пусть земля под ножами припомнит, кого хотела опошлить. Выше вздымайте, фонарные столбы, окровавленные туши лабазников!

А небо над городом безудержно и звонко плачет, и у облачка на морде гримаска, будто женщина ждала ребёнка, а Бог ей кинул кривого идиотика.

Часть четвёртая. Религия. Поэт снова обращается к Марии и умоляет её пустить его: он не может на улицах. Поэты поют сонеты Тиане, а он весь из мяса и просто просит её тела, как христиане просят хлеба насущного. Мария, имя которой он боится забыть, как поэт боится забыть рождённое в муках ночей слово, величием равное Богу. Он просит отдать ему её тело: он будет беречь и любить его, как солдат, обрубленный войною, бережёт свою единственную ногу. Но Мария не хочет. Не хочет!

Тогда поэт снова идёт, унося своё сердце, как собака уносит в конуру перееханную поездом лапу. Он обращается к Богу. Он насмешливо предлагает господину богу устроить карусель на дереве изучения добра и зла, расставить вина и снова поселить в раю Евочек. Но ведь Всемогущий выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова, — отчего же он не выдумал, чтобы было без мук целовать, целовать, целовать? Поэт думал, что Бог — всесильный божище, а он недоучка, крохотный божик. Поэт достаёт из-за голенища сапожный ножик и грозит раскроить пропахшего ладаном Бога отсюда до Аляски, а ангелов называет крылатыми прохвостами.

Его не остановить. Звёзды опять обезглавили, небо окровавлено бойней, и поэт кричит: «Эй, вы! Небо! Снимите шляпу! Я иду!» Но ответа нет. Глухо. Вселенная спит, положив на лапу с клещами звёзд огромное ухо.