Записки из Мертвого дома

Острог. Зима. Минус тридцать. Кандалы примерзают к коже, и первое, чему учишься, — подкладывать тряпку под железо. Второе — не смотреть в глаза тому, кто точит нож. Третье — что кипяток здесь валюта. Двести человек в бараке. Храп, вонь, пар от тел. Бывший майор, зарезавший отца. Черкес, который улыбается, вспоминая горы. Старик-старовер, не произнёсший за три года ни слова. Петров — каторжник, способный убить без злобы, как моргнуть, — и он же часами слушает, как кто-то читает вслух Евангелие. Не раскаяние. Любопытство. Хуже. Баня. Вот что снится потом. Сто голых тел в облаке пара, грязь, кровь, мыло, цепи гремят о мокрый пол. Данте не дописал — здесь дописали за него. А на Рождество — театр. Каторжники ставят спектакль. Шьют костюмы из мешковины, гримируются сажей, и зал — весь барак — хохочет так, что часовой на вышке вздрагивает. Убийцы играют водевиль. Фальцетом. И в этом больше свободы, чем во всём, что за забором. Орёл со сломанным крылом. Его притащили в острог, он бьётся о стены, не даётся в руки, шипит. Каторжники кормят его мясом, спорят, выживет ли. Потом выносят за ворота и отпускают. Стоят молча, смотрят, как он ковыляет по снегу, разгоняется, взлетает. Криво, низко, но — взлетает. Никто не говорит ни слова. Не нужно. Самое невыносимое — не побои и не мороз. Принудительная близость. Невозможность побыть одному ни секунды — ни в бараке, ни на работе, ни в сортире. Каждый, кто делил комнату с чужими людьми и считал дни до конца аренды, знает этот зуд — только здесь аренда десять лет и расторжения не предусмотрено. Выход. Последний день. Кузнец снимает кандалы. Десять ударов молотком. Нога невесомая — как чужая. Ворота. Дорога. Сибирь до горизонта, белая, слепящая. Ноги не идут.