Преступление и наказание

Раскольников не спит. Четвёртый день. В каморке под крышей, похожей на гроб, жара плавит стены, а в голове — арифметика: одна бесполезная старуха минус жизнь равно сто жизней плюс. Математика сходится. Топор ложится в петлю под пальто. Убийство — на первых страницах. Дальше начинается настоящее. Порфирий Петрович — следователь, который ни разу не предъявит улик. Он просто разговаривает. Заходит с анекдота, уходит в паузу, смеётся невпопад. Три разговора — и Раскольников разваливается изнутри, как стена в мокрой петербургской квартире. Это допрос без единого прямого вопроса. Кто хоть раз сидел на созвоне, чувствуя, что начальник знает, но не говорит, — узнает эту тошноту. А посередине — Соня. Восемнадцать лет, жёлтый билет, комната с кривыми углами. Читает вслух про Лазаря при свече, которая вот-вот догорит. Убийца и проститутка над Евангелием — и почему-то это самая тихая сцена во всём тексте. Теория красивая: есть твари дрожащие, а есть право имеющие. Наполеон мог. Значит, и я. Только вот Наполеон не блевал потом в подворотне и не прятал украденное под камень, так и не вспомнив, сколько там было. Последний кадр: каторга, река, Соня на берегу в платке. Раскольников падает ей в колени. Не потому что понял. Потому что кончился.